«Сам определишь награду?»

На мгновение аккуратные брови Гелиоса изогнулись. Дерзость Кайлуса начала его понемногу раздражать.

Как он уже говорил, Гелиос не испытывал к Кайлусу ни капли чувств.

Строго говоря, поскольку жизнь Кайлуса и так должна была оборваться, но была продлена благодаря божественной силе, пожертвовать ею было его естественным долгом.

Поэтому у божества не было ни малейшего повода осыпать Кайлуса какими-либо милостями.

Тем не менее, раз уж гибель смертного помогала уберечь его мир, бог счёл возможным проявить милосердие.

И вот теперь этот наглец осмеливается сам диктовать условия награды.

Похоже, он и впрямь слишком долго терпел его выпады.

И ведь это была чистая правда: Верховный бог спускал Кайлусу с рук и дерзкие насмешки, и неприкрытую ярость.

Может, ему стоило вновь наглядно показать смертному всю пропасть, разделяющую человека и божество?

Одарив Кайлуса леденящим взглядом, Верховный бог холодно бросил:

[Я предложил тебе лёгкую смерть и благополучное перерождение. И ты ещё смеешь сам требовать награду? Ха, чего же ты хочешь на этот раз?]

Верховный бог скривил губы в усмешке.

Разумеется, Кайлус не мог видеть холодной насмешки Верховного бога.

Однако и по одному лишь голосу нетрудно было догадаться, какую бурю эмоций тот испытывает.

В интонациях отчетливо звенела язвительная насмешка.

[Может, тебе ещё и местечко в обители богов забронировать? В награду за столь великую жертву ради этого мира?]

Казалось, слова Кайлуса сильно разозлили Верховного бога.

Реплика смертного прозвучала так, будто тот пытался перехватить у божества инициативу.

Хотя Кайлус вовсе не имел этого в виду.

И всё же, раз бог не попытался вновь сокрушить его своей волей, значит, в нём ещё теплилась капля снисхождения.

Поэтому Кайлус никак не отреагировал на колкость и спокойно произнес:

— Я не прошу о чем-то большем. Мне не нужно идеальное перерождение, где я смогу получить всё, и место в мире богов мне тоже не нужно.

Острый взгляд Верховного бога слегка смягчился.

Но брови всё еще оставались приподнятыми.

На сей раз — вовсе не из-за гнева, а от полного непонимания.

[Не просишь о большем... Что ж, тогда говори. Чего же ты хочешь?]

— Позвольте мне переродиться, сохранив все мои воспоминания.

[...Что?]

От столь безумной просьбы Верховный бог, совершенно забыв о подобающем величье, опешил и переспросил:

Кайлус ответил с неизменной твердостью в глазах:

— Неважно, буду ли я дворянином или бедняком, сиротой или рабом. Прошу, при перерождении не стирайте мою память.

[...]

«Я не ослышался.»

Верховный бог на мгновение лишился дара речи.

Единственной отрадой, доступной смертным после смерти, было забвение.

Ведь память о прошлой жизни в новом воплощении не только порождала тяжелейшую душевную смуту, но и обрекала человека на вечные муки тоски по тем, кого он навсегда потерял.

Эта скорбь неизбежно перерождалась в безумие.

Именно поэтому Гелиос порой умышленно оставлял память отъявленным грешникам.

Дабы они до самого конца дней терзались кошмарными воспоминаниями.

Сохранение памяти было для смертного страшнейшей из кар.

И он просит такое наказание в качестве награды? К тому же, готов родиться рабом?

Если он не сумасшедший, то что это?

Гелиос искренне не мог понять Кайлуса.

Но в следующий миг в кромешной тьме глаз Кайлуса отчетливо проступили иные чувства.

Тоска, безграничная нежность и любовь, чью глубину невозможно измерить.

Омрачившись лицемерным гневом, божество повысило голос:

[Ты, что же, просишь не стирать память из-за Элис?]

— Да. Именно так.

Пораженный столь безоговорочным признанием, Верховный бог изумленно выдохнул.

[Дитя мое. Ты, кажется, что-то путаешь: к тому времени, как ты переродишься, Элис уже давно умрет.]

Продолжил бог голосом, в котором проскользнула тень жалости:

[В мире богов тоже есть свои процедуры, я не могу переродить тебя мгновенно. А время в мире людей течет слишком быстро по сравнению с божественным. Так что, когда ты переродишься, пройдет как минимум сто лет после смерти Элис.]

— Сто лет... — беззвучно повторил Кайлус, пробуя на вкус эту бездну времени, и негромко ответил:

—...Я так и думал. И я просил не стирать память вовсе не для того, чтобы снова быть с Элис.

[Тогда зачем...?]

— Я просил об этом, чтобы хотя бы с опозданием увидеть её жизнь. Пусть, когда я рожусь вновь, её уже не будет в этом мире, но если я буду помнить её, то смогу проследить за тем, как она жила.

[...]

«Проследить за жизнью Элис...»

Потрясенный искренностью этих слов, Верховный бог на миг онемел, беззвучно приоткрыв губы.

— Горько ли она плакала после моей кончины? Была ли в конце концов счастлива? Шаг за шагом следуя по её стопам, быть может, мне удастся отыскать её могилу.

Кайлус продолжал говорить, глядя куда-то вдаль затуманенным взором, словно уже созерцал грядущие века:

— Тогда я хотя бы смогу передать ей запоздалое прощание. Сказать, как сильно я её любил и как сильно скучал.

Вновь обретя твердость в глазах, Кайлус решительно поднял взгляд на изваяние:

— Поэтому прошу вас. Умоляю, не стирайте мои воспоминания о ней.

Кайлус склонил голову.

Тот, кто до сей поры держался с горделивым вызовом даже перед лицом бога, сейчас без остатка отринул свою гордость и умолял о милости ради Элис.

И в этот момент Верховный бог впервые отбросил холодное презрение: глубина и чистота этой любви заслуживали искреннего признания.

Как можно любить кого-то настолько сильно?

Поэтому даже всемогущее божество не смело относиться к этому чувству свысока.

За долгие веки он повидал бесчисленные рождения и смерти, изведал всё на свете и был уверен, что его уже ничто не способно поразить.

Но это убеждение оказалось лишь проявлением его собственной гордыни.

Быть может, его воля столь несокрушима оттого, что он вырвался из оков предначертанной богами судьбы?

Или всё дело в том, что его спасла Элис?

Как бы то ни было, это было удивительно.

Впервые на его памяти смертный умолял сохранить воспоминания о возлюбленной, ничуть не страшась перспективы родиться в рабстве.

Быть может, именно поэтому в сердце Верховного бога шевельнулось доселе незнакомое чувство.

Крохотная искра сострадания и невольной жалости.

Впрочем, длилось это лишь миг — лик божества вновь обратился в бездушный камень.

Но всё же он не стал отвергать его просьбу.

[Хорошо. Будь по-твоему, я не стану стирать твою память. Гелиос, клянусь своим именем.]

— Благодарю вас.

Глухое эхо голоса Кайлуса растворилось в тишине часовни, и на этом аудиенция завершилась.

Но даже когда молодой герцог удалился и предрассветная мгла сгустилась еще сильнее, Гелиос не покинул святилище.

Долгие часы он безмолвно взирал с высоты на сотворенный им мир и темное небо.

* * *

Четыре дня спустя.

Столицу Империи вновь сотрясали бурные слухи — на сей раз из-за инцидента со Вторым принцем.

Находившийся в коме на протяжении двух лет Первый принц чудом очнулся.

Сам Первый принц, которого давно уже списали со счетов, вернулся к жизни!

Аристократы и простолюдины при любой встрече только и говорили что о Первом принце.

О чудесном исцелении Первого принца и таинственном лекаре, доставленном с юга самим графом Латран.

А также яд, который этот врач обнаружил в процессе лечения — лорофора.

Отраве, разрушавшей организм Первого принца, которую доселе не мог распознать ни один эскулап.

— Тот врач лично доказал перед Его Величеством Императором, что яд, который принял Его Высочество Первый принц, — это именно лорофора.

— Сказывают, стоит этому яду единожды впитаться в плоть, как иммунитет накрепко защищает тело, наотрез отказываясь принимать новую порцию.

— Верно. Мой муж был там в тот день, и он сказал, что когда в кровь Его Высочества Первого принца добавили свежесобранный яд лорофоры, он, как вода с маслом, не смешался.

— О боже. Поразительно. Но почему же тогда ни один имперский врач не смог распознать этот яд?

— Ну... поговаривают, лорофора — редчайший яд родом из далекого Пустынного королевства...

Осекшись на полуслове, аристократка понизила голос:

— Притом яд подмешали вовсе не в пищу Его Высочества.

— Тогда как же яд попал к Его Высочеству?

— Это... даже не знаю, стоит ли говорить...

Заинтриговав подруг и демонстративно умолкнув, она тут же вызвала бурю нетерпеливых протестов.

Тогда дворянка, сделав вид, что сдается, наконец произнесла:

— Супруг уверял меня, будто лекарь пояснил: в отличие от прочих ядов, лорофора абсолютно бесцветна, не имеет запаха и мгновенно впитывается в любую поверхность без следа, так что подкладывать её в тарелку вовсе не было нужды...

Слушательницы затаили дыхание, жадно ловя каждое слово.

— Выходит, отрава попала на принца не через еду... а через его собственные руки.

— На руках? Тогда кто же посмел намеренно нанести яд лорофоры на руки Его Высочества?

Воскликнула одна из дам с округлившимися от изумления глазами, на что рассказчица лишь скептически покачала головой:

— Сама подумай, разве это мыслимо? Кто в здравом уме посмеет открыто отравить руки члена императорской семьи? Даже купальщики стараются лишний раз не касаться их кожи.

— И то верно... Тогда как же...

— Этого я и сама не знаю.

Напустив на себя загадочный вид, дама лукаво улыбнулась:

— Я слышала лишь то, что граф Латран лично займется повторным расследованием дела об отравлении Его Высочества Первого принца, чтобы это выяснить.

— Повторное расследование!

— И прошу, держите всё, что услышали сегодня, в секрете. Официальное объявление от императорской семьи будет не раньше, чем через пару дней...

Хотя дворянка на словах просила хранить секрет, её лицо совсем не выглядело обеспокоенным.

Напротив, оно так и лучилось самодовольством: мол, я знаю столько тайного, о чем вы и не догадываетесь.

А сидевшая до сей поры в тишине розововолосая аристократка с довольной улыбкой поднялась со своего места.