Есть на свете человек по имени Эмит Шопенгауэр.

— …

Шопенгауэр открыл глаза — и даже не подумал произносить что-нибудь вроде: «Незнакомый потолок».

Если уж начистоту, от древней традиции, тянущейся ещё со времён «Евангелиона», этот немецкий старик был дальше всех.

— Значит, снова регрессировал.

Слова, повторённые уже бесчисленное количество раз, острым дымом растеклись под потолком, рисунок бетона на котором он успел выучить наизусть.

Настенные часы показывали 13:58:33.

Старое здание больницы «Пэкче».

Жена на несколько дней уехала в Сеул на какую-то научную конференцию, а Шопенгауэру было невыносимо торчать без дела в гостинице. К тому же его не отпускало странное ощущение: будто здесь, в Корее, он потерял нечто важное и теперь непременно должен это найти.

Эмит Шопенгауэр вообще жил импульсом. Даже с возрастом, когда мужских гормонов стало меньше, бесконечные силовые тренировки и его неистощимая энергия в конце концов занесли старика на самый край Корейского полуострова.

В Пусан.

— Эх. Сидел бы в Сеуле.

Ворча, Шопенгауэр достал смартфон и, даже не глядя на клавиши, привычно набрал номер левой рукой. Смотреть было незачем.

— Эмит? Что случилось?

Он никогда не считал, сколько раз повторял это движение. Но за тысячи циклов пальцы успели выучить его сами.

— Я люблю тебя, Адель.

— А?

Современные смартфоны были поразительно хороши: казалось, даже выражение лица жены, медленно скисающее на другом конце линии, передавалось в реальном времени.

Шопенгауэр рассмеялся.

Чуть больше десяти минут — вся жизнь этого Регрессора. Время перестало быть прямой и превратилось в колесо, причём в крохотное хомячье колёсико.

И только в этот миг в аду бесконечного повторения он ещё мог смеяться по-настоящему.

— Что такое? Мне уже и сказать, что люблю тебя, нельзя?

— Ты точно Эмит? Мужчина, который за всю жизнь ни разу такого не говорил, вдруг разошёлся. Что, завёл французскую любовницу?

— Здесь кофе отвратительный. Пил и вдруг подумал: хочу сварить тебе нормальный.

— Я люблю кофе, который ты варишь… но чёрный чай всё равно люблю больше. Ты же знаешь.

— Чёрный чай полезнее кофе, это верно. Но кофеин я не брошу. С ним тренировка совсем иначе идёт.

Бесполезный разговор.

Ни слова о скором конце света. Ни о монстрах, которые вот-вот заполонят всё вокруг. Ни о том, что и ему, и ей осталось жить совсем недолго.

Никакого великого сюжета.

— Я знаю, что ты любишь тренироваться, но хоть меру знай. У тебя в прошлый раз запястье опять воспалилось.

— Травмы — это медали.

— Ох, ещё несколько таких медалей — и совсем калекой станешь, дед.

Вот это ему и нравилось.

Этого было достаточно.

Шопенгауэр машинально покосился на часы в кафе. Уж не знал, что там сейчас модно у молодёжи, но электронное табло представляло собой голые ярко-красные лампы.

«Секунд десять».

Красные цифры отсчитывали последние мгновения до смерти единственного существа на земле, которое он любил.

— Нет, так не пойдёт.

— Что не пойдёт?

13:59:52.

— В следующий раз я всё-таки затащу тебя в фитнес-студию. Сидишь целыми днями в кабинете над книгами — вот тебе и шея вперёд уехала.

— Размечтался.

13:59:59.

— Терпеть не могу спорт.

14:00:00.

— Люблю тебя, Адель.

— …

Конец.

Шопенгауэр закрыл глаза и крепко нажал кнопку отбоя. Левая рука со смартфоном мелко дрожала.

Наверное, это было последнее кипение жизни в сердце мужа, провожавшего жену в могилу.

«О чём поговорить в следующий раз?»

Они обсудили уже слишком многое. Но бывают люди, с которыми тема разговора вообще не важна.

То, перед чем меркнет всё остальное.

Любовь. Любовь, любовь.

«Господи».

Жизненные раны, опыт, решения — всё без остатка пожиралось, становясь удобрением для одного-единственного цветка, который смиренно тянулся из глубины его долины к солнцу, когда-то озарившему её светом.

Алый ликорис.

«За что Ты посылаешь простому человеку такое испытание?»

Под иссохшими склонами пустынной долины, где не осталось ничего, кроме единственного ликориса, старик медленно высыхал сам.

«Настанет ли день, когда я устану от этой любви?»

Ему ещё ни разу не приходило в голову, что любви может не хватить.

Ведь она умерла. Умирала. Умрёт.

Ради шестидесяти секунд разговора с ней Эмит Шопенгауэр был готов выбросить всё остальное.

«Смогу ли я так вечно?..»

Но старик видел слишком много, чтобы легко произносить слово «вечность».

Разговор с женой стал для него почти ритуалом воскрешения: стоило Регрессору умереть, и Адель снова оживала. С ней снова можно было говорить.

В мире, переполненном самыми невероятными способностями, по странной насмешке не существовало только [Воскрешения] и [Машины времени].

Единственный проход в прошлое вёл через [Смерть].

Для Регрессора смерть была единственной способностью, позволявшей пробить мир, которому уже вынесли приговор: «непроходимо».

«Гробовщик всё ещё не сдался?»

Шопенгауэр не знал.

Он так и держал левой рукой смартфон, хотя разговор давно закончился, а другой рукой потянулся за блокнотом, вспоминая товарища.

«Тысячный цикл? Двухтысячный? Может, уже за три тысячи перевалило. Если рассуждать здраво… наверняка и он сдался».

Эмиту Шопенгауэру было страшно.

«Скорее всего, заразился Удумбарой и сам отказался от силы регрессии».

«И теперь мир, лишившись всех Регрессоров, просто снова и снова проживает семнадцатое июня?..»

Страшно было проверить.

«Даже в мире, где был этот ублюдок, мы так и не нашли способа спастись».

Страшно было посмотреть правде в лицо.

«А один я… Да что я, мать его, могу сделать в мире этих чудовищ?»

Поэтому он отвернулся от мира.

Чтобы снова и снова оживлять жену. Чтобы не узнать, чем закончилась жизнь товарища. Эмит Шопенгауэр добровольно заточил себя в мире десяти минут, повторяющихся вечно.

«Если это и есть конец человечества… Господи, зачем Ты вообще создал мир?»

Шопенгауэр принялся готовить кофе с молоком.

Он всё ещё цеплялся за крохотную возможность, что товарищ не сдался. Хотел верить, что у мира осталось хотя бы что-то похожее на надежду.

И возжёг над смертью аромат кофе, словно поминальный ладан.

«Зачем?..»

И тут—

Др-р-р-р.

Шопенгауэр застыл и резко посмотрел на левую руку.

Серые глаза уставились на экран смартфона с таким выражением, будто тот нарушил закон природы.

Телефон вибрировал.

На экране светилась улыбающаяся фотография.

[Адель]

— …

Др-р-р. Др-р-р.

Вибрация не прекращалась.

За бесконечные циклы старик настолько привык звонить сам, что почти забыл, каково это — принимать вызов. Волосы на затылке встали дыбом.

«Мне… звонят?»

И кто? Жена, которая уже должна была погибнуть, поглощённая Пустотой.

Звонок с того света?

— …

Ответить или нет?

Шопенгауэр знал: аномалии иногда любят такие шутки. За тысячи регрессий с ним подобного не случалось ни разу, но разве не в том и заключалась природа этих чудовищ — издеваться над людьми именно тем, чего те не способны предсказать?

Может, кто-то решил поиграть с сердцем человека, потерявшего любимую.

Нет. Наверняка именно так.

— …

И всё же—

— …Алло?

Он не смог не ответить.

Собственный голос удивил Шопенгауэра: тонкий, почти беспомощный. Ни привычной бравады, ни выученной ради весёлого разговора шутливости.

Словно ребёнок попытался свистнуть — и не сумел.

— Эй, ты!

Даже этот слабый голос тут же оборвался.

— Ты чего звонишь, а потом сам трубку бросаешь? А?

Что-то было не так.

Не хватало воздуха.

— Всю жизнь молчал, потом вдруг вывалил на меня всё это и взял да отключился. Я после такого должна волноваться или нет?

— …

— Эмит. Ты ведь сейчас не собираешься с собой что-нибудь сделать?

Только этот вопрос наконец пробил ему горло.

— Нет. Нет, что ты. Ничего такого.

— Тогда что случилось?

— Да нет…

В молодости, ещё до знакомства, и Эмит, и Адель по отдельности пытались покончить с собой.

Ничего особенно редкого он в этом не видел. По его мнению, общий язык человечества — не музыка, а самоубийство: крик без звука.

— Нет.

И всё же, когда интуиция жены ткнула точно в больное место, Шопенгауэр не мог не оглянуться на самого себя.

«Я ведь не собирался умирать насовсем…»

Верно.

— …

Он умер. Умирал. Умрёт.

Кто, если не Адель, должен был лучше всех понять эту историю? И почему же рассказать её именно ей оказалось так трудно?

Что-то закипело в горле.

Последнее тепло жизни, оставшееся в сердце — гораздо большее, чем он сам подозревал.

— Ты сейчас где?

Любимый человек умел слышать беззвучные крики.

— В Пусане.

— В Пусане? Подожди. Это же чёрт знает как далеко. Сейчас… мне поезд брать? Или самолёт? Где именно в Пусане?

Шопенгауэру стало страшно.

А вдруг это сон?

Он и раньше бесчисленное количество раз представлял: на самом деле они вовсе не приезжали в Корею. Всё ещё дома, в Германии.

Он просто встал чуть позже обычного, вышел в гостиную и вдруг увидел жену, которая вроде бы должна была улететь в командировку, спокойно завтракающей за столом.

«Адель, а ты почему здесь? Ты же в Корею собиралась?»

«На самолёт не успела. Поеду через несколько дней».

Тогда он заплачет и обнимет её.

Слава богу, Адель. Слава богу. Как хорошо, что ты туда не поехала…

Такая мысль.

Болезненная фантазия, выстраданная до костей.

И теперь, когда она словно превратилась в реальность, у Шопенгауэра не хватало голоса.

Надо было холодно сказать: «Ты чудовище» — и оборвать связь.

Но он не смог.

— Езжай осторожно.

Только это и вышло.

— Смотри по сторонам… Там будет много странного. Никому не помогай. Просто… иди ко мне. Поняла?

— Угу. Скоро увидимся.

Щёлк.

Связь оборвалась.

— …

Подходило время.

Скоро он должен был умереть.

14:09:45.

Часы, умеющие лишь повторять прошлое. Барочная спираль, бесконечно шептавшая чей-то эпилог, медленно приближалась к своей последней черте.

Перед ним на столе стоял кофе с молоком — попытка добавить хоть немного человеческого тепла в бесконечно повторяющуюся спираль.

14:09:55.

Пора.

Если его товарищ-Регрессор, Гробовщик, всё ещё не сдался, десяти минут ему хватало, чтобы закончить обучающее подземелье и добраться сюда.

Ещё несколько секунд — и станет ясно, остался ли в этом мире один Регрессор или всё-таки двое.

— …

Будущее.

— …

Старой рукой, в которой из всего будущего остался только этот телефон, ему предстояло решить будущее.

«Есть ли у меня право?»

Этот вопрос он уже прошёл.

«Есть ли у меня сила?»

И этот тоже остался позади.

«А хочу ли я?»

Кого он хочет ждать?

— …

Шопенгауэр ждал Адель.

Она сказала, что приедет.

Она ехала.

Она приедет.

«Ах».

Раз он смог ждать одного человека, Шопенгауэр наконец смог принять само течение времени.

«Так я… всё ещё был жив?»

Тик.

14:10:00.

Дверь кафе открылась.

В проёме возник знакомый мужской силуэт.

— …

— …

Чуть крепче, чем в его памяти. Чуть надёжнее. Почему-то даже спокойнее.

Шопенгауэр не раз думал, что когда-нибудь такой день может настать. И всё равно теперь, увидев его вживую, не мог выдавить ни слова.

Похоже, мужчина чувствовал то же самое.

Он не поздоровался. Просто зашёл за стойку, достал фартук бариста и принялся варить кофе.

Уверенные, отточенные движения.

Отдельно нагрел молоко, ловко управлялся с инвентарём. Тот человек, которого помнил Шопенгауэр, точно не умел работать за стойкой настолько хорошо.

Тук.

Мужчина поставил перед ним чашку.

Кофе с молоком.

— Угощайтесь, старик.

По-немецки.

— …

Человек, с которым прежде именно Шопенгауэру всегда приходилось заговаривать по-корейски, теперь обращался к нему на немецком почти как носитель.

У времени не было формы. И всё же теперь время приняло форму фартука бариста, немецкого произношения и запаха кофе с молоком.

Оно не имело формы — и при этом текло, обнимая все одежды, все голоса, все запахи.

Старик Шо сделал глоток кофе, наполненного временем.

— Ха.

Он рассмеялся.

Мужчина тоже улыбался.

— Ну как?

— Ебать… охуенно вкусно.

— Я так и знал.

Под смех, разливавшийся по кафе вместо фоновой музыки, Шопенгауэр снова отпил время.

Кофе и правда был вкусным.

* * *

Тот, кто был спутником. Конец.

***

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta