Когда вы испытываете дежавю?

Когда солнце заливает улицу и очертания асфальта расплываются в мареве? Когда красный пион осыпается, рассыпая лепестки один за другим? Или когда поднимаетесь по лестнице старого учреждения, школы — и вдруг обнаруживаете, что в коридоре никого?

Признаюсь первым: я, Гробовщик, переживаю дежавю двадцать четыре часа в сутки, тысячу четыреста сорок минут, восемьдесят шесть тысяч четыреста секунд.

«Брат, просыпайтесь. Уже утро».

«…Слушай. Мне правда интересно. Почему ты каждое утро обязательно говоришь именно это? Я ведь уже не сплю».

«Простите, братец. Но у меня тоже есть эстетические принципы. Повторение — мать учения, а хорошая классика заслуживает повторения».

«?»

Поэтому, когда перед глазами вдруг поплыли картины, которые должны были быть «несуществующими воспоминаниями», а меня накрыло особенно сильным чувством узнавания, я не слишком растерялся. К дежавю мне было не привыкать.

Хотя, возможно, дело было не только в привычке.

Ко Ёри крепко держала меня за руку, не оставляя между нашими ладонями ни щели, и её тепло будто гладило сердце.

— Это место…

— Как видите, тот период, когда мы были братом и сестрой.

— Твой сон? Ты позвала меня в собственный сон?

— Нет, гильдмастер. У таких существ, как мы с вами, уже нет настоящих «снов». Есть только Пустота — искусственно созданный мной мир бессознательного, имитация сна.

— Ты тоже?..

— Да. Мы уже аномалии. Просто аномалии, которые подражают людям, любят людей и действуют ради людей.

— …

Пейзажи перед глазами стремительно менялись. Каждый рассыпался на отдельные фрагменты и плыл со своей скоростью; в рамах, сделанных не из пространства, а из времени, одна за другой проходили жизни Ко Ёри.

Да. Мы вдвоём шли по выставочному залу по имени «она».

— Те «красные куски плоти», которые вы иногда видели, — это финал, где я как аномалия полностью пожрала себя как человека.

— Финал.

— Да. В каждой жизни я теряла семью и хотела снова стать для этих людей самым дорогим человеком. В конце от меня оставалась только одержимая плоть, которая пыталась без разбору стать с каждым «одним целым».

Ко Ёри говорила почти шёпотом:

— Мой отвратительный, грязный конец. Аномалия под именем Перерождённой. Отчуждённый бог ложного счастья.

— …

— Все, кого поглощает красная плоть, вспоминают меня и становятся моей семьёй. Каждый по отдельности видит вечный сон о жизни вместе со мной.

Я невольно вспомнил знакомую способность.

— То же самое, что моя [Печать времени].

— Верно.

Ко Ёри тихо рассмеялась.

— Только вы можете подарить человеку всего один счастливый день. А я даю ему целую счастливейшую жизнь — жизнь рядом с тем, кто лучше всех заполнил пустоту в его сердце и сделал его существование счастливее.

— Улучшенная версия?

— Возможно.

Пейзажи в рамах снова сменились. В них одна Ко Ёри за другой продолжали умирать: становились для кого-то самым дорогим человеком, а затем намеренно выбирали самую тяжёлую, самую жалкую смерть.

— Гильдмастер. Возможно, вы уже догадались, но «меня как человека» почти не осталось.

— …

— Даже сейчас вы собираете мой голос буквально по крупицам: из тысяч, десятков тысяч криков, которые бесконечно отдаются эхом, из одного сплошного шума соединяете слова и предложения — и получаете «голос Ко Ёри».

Это было правдой.

— Для меня так выглядит любой человек.

— Да. И я рада, что, зная, чем стала, вы всё равно продолжаете обращаться со мной как с человеком.

Ко Ёри улыбнулась.

— Именно поэтому я решила доверить себя вам.

— Доверить себя?

— Эй.

Ответа не последовало.

Вместо него — толчок.

Она столкнула меня прямо в одну из рам мира во сне, туда, где в колодце бездонной Пустоты вихрем вращались её жизни.

— ?!..

Удар застал меня совершенно врасплох. Я уже проваливался внутрь огромной рамы, но успел выбросить руку и ухватиться за край — точно человек, повисший над обрывом.

— Ты?!..

— Ах-ха-ха. Попались, гильдмастер. Это плата за то, что бросили дорогих вам людей и позволили такой аномалии, как я, вскружить себе голову.

Я уже почти целиком свалился внутрь, а Ко Ёри сидела наверху на корточках и с довольной улыбкой смотрела вниз.

— Вы могли выслушать мою историю и всё равно уничтожить меня. Могли признать чудовищем и просто приказать заразиться Удумбарой, чтобы я сама себя убила.

— …

— Вы жадный, гильдмастер. Но мне такие жадные люди даже нравятся.

«Чувствую родство», — добавила она и потянулась к моим пальцам, державшимся за край рамы.

Один за другим стала разжимать их.

— Ещё можете передумать. Если упадёте в мой сон, дальше будет по-настоящему, по-настоящему ужасно.

— Моё прошлое «я» поклялось: «что бы ни случилось». А я, знаешь ли, считаю себя человеком, который держит обещания.

Уголки её губ поднялись.

Ко Ёри наклонила голову.

— Вы глупее даже меня.

Последним за край цеплялся безымянный палец. Ко Ёри осторожно прикусила его кончик передними зубами — и отцепила.

— Счастливого пути.

И я рухнул в бездну.

Вокруг быстро сгущалась тьма. Единственный свет оставался далеко наверху, за рамой, где ещё угадывался силуэт Ко Ёри.

Из темноты донёсся тихий шёпот:

— Мой дорогой человек.

И начался ад.

* * *

Передо мной развернулась жизнь Ко Ёри.

— А.

Первая жизнь.

Увидев, как в точности воспроизводится та самая жизнь Перерождённой, о которой она рассказывала в реальности, я сразу понял: дело дрянь. Даже тот марсианский бедолага, который однажды сформулировал бессмертное «я в полной заднице, и задница становится только глубже», посмотрел бы на моё положение с сочувствием.

— Ты хочешь, чтобы я прожил всё с самого начала? Всё время, через которое прошла Перерождённая?..

Голова пошла кругом. От абсурдности происходящего я даже рассмеялся.

Когда человек встречает бедствие, которому невозможно сопротивляться, смех часто включается как защитный механизм. Смех — одно из древнейших человеческих заклинаний, почти ровесник языка.

— Сотни миллионов, миллиарды жизней… Это уже совсем не то, что однажды прожить жизнь Чхон Ёхва.

— Эй, Суён! Ты там чем занимаешься?! Завтра чудовища попрут! Живо таскай мешки с песком!

— …

Какой-то десятник на последней линии обороны гаркнул на меня, и мне не осталось ничего, кроме как подчиниться. Сам того не зная, он вошёл в историю как человек, сумевший командовать существом, которое одновременно было Перерождённой и Регрессором.

«Так вот что на самом деле означало её “станем одним”…»

Время потекло.

Быстро и медленно одновременно.

Конец света оказался простым и стремительным. В этой настоящей первой попытке — скорее, в «нулевом первом цикле», существовавшем ещё до привычного мне первого, — последняя линия обороны пала почти смешно легко.

«Мир, где кроме Перерождённой вообще нет пробуждённых».

Сложность: адская.

И чудовищами, прорвавшими оборону, были не только бесконечные орды монстр-волны.

А-а-а-а-а…

Над полем боя пела «ведьма». Издали она напоминала человека, но лишь издали.

А-а-а-а-а…

То, что казалось ведьминской шляпой, на самом деле состояло из живых, шевелящихся волос. По всему её телу то раскрывались, то ломались «глаза» и «пальцы», а из горла лились песни, пропитанные проклятиями и ненавистью — такие, что человеческое ухо не должно было их вмещать.

Я выдохнул:

— Тан Сорин…

— Геката! Ведьма! Появилась Геката!

Но солдаты, вспомогательный персонал, подростки на передовой имени Тан Сорин не знали.

«Геката?..»

Так же, как я прежде не знал имени этой аномалии.

— Отходим! Назад! Не слушать песню! Не слушать!

— А-а… а-а-а…

Один из солдат, услышав «Тан Сорин», внезапно без выражения раскрыл рот. Из его глотки тем же ритмом полилась а капелла — точная копия ведьминского крика.

Бах!

Заградотрядовец без колебаний выхватил пистолет и застрелил его.

Тело рухнуло.

— А-а, а, а.

Только тело.

Отрубленная от него голова так и осталась висеть в воздухе и продолжала петь.

— А-а-а!

Стоявший рядом солдат в ужасе ударил по голове клинком, рассёк её — и лишь тогда песня оборвалась.

— Не слушать! Не слушайте! Болтайте любую чушь, лишь бы не замолчать! Смешивайте шум! Ублюдки, не давайте себе вслушиваться в песню!

— А-а-а-а-а.

— А-а-а-а-а.

Бах! Бах!

Пистолеты заградотряда один за другим кашляли по всему полю боя.

Я, находившийся здесь в роли вспомогательного бойца, смотрел на происходящее в оцепенении. Конец Тан Сорин под именем Гекаты сам по себе был кошмарен, но одна мелкая деталь потрясла меня едва ли не сильнее.

«Они пользуются огнестрелом!»

Чеховское ружьё — одна из аномалий, причинивших человечеству больше всего вреда. Если оружие хотя бы раз появляется, рано или поздно оно обязательно стреляет в «решающий момент». А для обычного человека самый решающий момент обычно тот, когда на кону собственная жизнь. Иными словами, стоит воспользоваться огнестрельным оружием — и жизнь владельца непременно окажется на волоске.

«Хотя… в таком мире уже не до выбора».

Солдаты, похоже, даже не знали о Чеховском ружье.

«Опыта нет».

До ужаса мало.

«Ни способов бороться с аномалиями, ни знаний. Даже пробуждённых, которые могли бы использовать эти знания и переломить ход войны… нет».

Ничего.

— Ах-ха-ха-ха-ха-ха.

И тут солдаты, которым совсем недавно снесли головы, начали подниматься по всему фронту.

— Ах-ха-ха-ха.

— Ах-ха-ха-ха-ха.

— А. Ха. Ха. Ха. Ха.

Словно зомби.

— Дух и материя смешаны.

— Небо рождает прежде.

— Дао следует природе.

Ожившие мертвецы пустились в пляс, сами собой складываясь в хороводы. Если шея была сломана, они декламировали «Дао дэ цзин» с перекошенной шеей; если головы не было — рубили ножом собственный труп, отбивая ритм вместе с окружающими цзянши.

— Дао следует природе.

— Человек следует земле, земля — небу.

— А. Ха. Ха. Ха. Ха.

За считаные мгновения на поле боя возникли десятки кругов. И, что было особенно жутко, бесконечные орды чудовищ ни разу не задевали эти хороводы.

Я отступал вместе с солдатами и всё-таки оглянулся.

— …Ёхва.

В центре разрастающегося круга кто-то в одежде шаманки без конца смеялся — «а-ха-ха» — и вёл за собой процессию мертвецов.

Солдат рядом выругался:

— Чёртов некромант…

— …

— Командир взвода. Дальше отступать почти некуда. У других частей наверняка то же самое.

— Тогда эвакуируйте хотя бы гражданских.

— Куда?

— Назад. Куда угодно, лишь бы назад.

— Есть.

Солдат схватил меня за плечо и потянул.

— Идите. Быстро.

— …

Я попробовал удержаться, но его рука без труда оттеснила меня прочь. Ничего не поделаешь: нынешнее «я» было слишком слабым.

Я сделал ещё шаг назад.

Плеск.

— ?..

Под ногой оказалась вода, хотя дождя не было.

Я опустил взгляд.

Это была не лужа.

«Поверхность воды» поднималась прямо из всей земли.

Левиафан.

Ю Чивон.

— …

Но солдаты, из последних сил державшие фронт, и гражданские, уже предчувствовавшие смерть и всё равно уходившие назад, не обращали внимания на воду, едва намочившую им обувь.

Они не знали.

Не знали, что вода тоже была аномалией.

— …Невозможно.

— Что такое, Суён?

Уставший десятник, шедший рядом, посмотрел на меня, но я не смог ответить. Да он и не ждал нормального разговора: среди гражданских почти не осталось невредимых.

Человечество устало.

Перед концом света, в котором не было видно ни крупицы надежды.

А-а-а-а-а…

В небе над полем боя без конца звучала песня, рвавшая человеческий разум на клочки.

А. Ха. Ха. Ха. Ха.

На земле трупы, будто дыры в самом мире, складывались в кольца и вечным хороводом издевались над жизнью.

Плеск. Плеск, плеск.

А к щиколоткам людей, отступавших от всего этого, уже подбиралась аномалия, притворявшаяся водой, — насмешка над самой первичной жизнью Земли.

Пробуждённых не существовало.

Были только Падшие.

Нет.

Только Внешние боги, носившие тела Падших.

— …

Вот каким был первый цикл.

Не эпилог.

Пролог.

Точка отсчёта человечества.

***

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta