Это был сон. Энкрид ясно осознавал это, но дуновение ветра на коже ощущалось пугающе настоящим.

Перед ним стоял маг Эудокия. Указывая на стоявшие за его спиной бесчисленные полки стальных големов, чародей спросил:

— Неужели ты всерьёз думаешь, что сможешь одолеть такую прорву големов в одиночку?

Слово «прорва» лишь приблизительно передавало картину: сосчитать их было невозможно. Чтобы оценить масштабы этого войска, пришлось бы забраться на высокую сопку и окинуть взглядом горизонт.

Так что перед Энкридом вполне могло стоять и больше десяти тысяч големов.

— В самом деле? Неужто считаешь это возможным?

Голос раздваивался, раскатываясь эхом. Энкрид задумался над вопросом и быстро нашёл ответ: сколько бы големов ни стояло перед ним, управлял ими всего один человек.

— А зачем мне крошить их всех? Достаточно убить тебя одного, — бросил мечник как ни в чём не бывало.

Овладев приёмом «Убийство заклинаний», он мог позволить себе уверенность в схватках с магами.

Можно было, конечно, заявить, что он просто срубит ядра у всех тысяч големов подряд, но Энкрид рассудил иначе. Выбирая между левой и правой дорогой, он нашёл незримый третий путь. Правило было простое: чем бы ты ни владел, проявляй осторожность там, где должно, и готовься к тому, к чему должно готовиться.

Среди всех фроггов Руагарне определённо была гением: её слова врезались в память и не раз выручали Энкрида.

«В миг наивысшей уверенности ты наиболее беспечен. Когда тебе кажется, будто ты знаешь всё, ты не знаешь ровным счётом ничего. Это не значит, что нужно трястись от страха, — просто будь осторожен там, где следует, и готовься к тому, к чему должно готовиться».

Слепо верить в победу и лезть на рожон без оглядки — верный способ навлечь лишние беды: всё решает душевный настрой. Если хочешь укрепить Волю, утвердиться в решимости и достичь невозможного, нельзя упускать даже самые мелкие крупицы.

«Выкладываться без остатка даже в малом…»

Основа основ. Не стоит считать големов лёгкой добычей — лучше подумать, есть ли нужда вообще тратить на них силы.

Руагарне оказалась права.

От ответа Энкрида лицо Эудокии перекосилось: смялось, словно лист бумаги, и с хлопком лопнуло. Следом за ним с сухим грохотом рассыпались и исчезли тысячи стальных исполинов.

С этим человеком договориться было невозможно.

Противник — будь то Эудокия или сущность Лодочника, стоявшая за этим мороком, — пытался навязать мысль о безысходности: дескать, конца этому пути нет, и вся твоя жизнь завершится в бесконечной возне с големами. Големы лишены жизни; сколько их ни круши, они восстанут сотни раз — символ непреодолимой Стены.

Перешагнёшь через одну Стену — впереди встанет следующая.

Именно об этом толковал Лодочник, но Энкрид разбил его довод собственным воинским расчётом. И его ответ оказался единственно верным: это был единственный способ пробить дорогу сквозь мертвого мага и войско големов.

Лодочник предложил задачу без решения, а Энкрид ответил, сломав само противоречие:

«Как ты одолеешь бесконечно возрождающихся големов? Будешь рубить без конца?»

«Нет, я найду причину их появления — и убью её».

В этом и заключалась вся суть их разговора.

Сквозь кромешный мрак пробился фиолетовый свет. Твёрдая земля обратилась зыбкими речными водами, и под ногами качнулась лодка.

Лодочник, сжимавший весло в руке, безучастно спросил:

— Ты ведь знаешь, что финал предрешён.

Энкрид вспомнил прошлые встречи. За вычетом тех сущностей, что клянчили исполнить их желания, оставалось семеро. Одним из них, вероятно, был Мясник заклинаний Зайден — значит, перед ним стоял кто-то из оставшейся шестёрки.

Они были едины во множестве и множественны в едином, так что разделять их не имело особого смысла.

— И как же он предрешён? — поинтересовался Энкрид.

Быть может, у них, как и у Зайдена, тоже было своё заветное желание? Зайден жаждал покоя, раскаиваясь в годах безумной ненависти. Лишь познав счастье, познаёшь горе; лишь хлебнув горя, понимаешь цену счастью. Такова была жизнь Зайдена. А потому он желал неизменности, в которой нет места счастью, лишь бы никогда больше не страдать.

А чего хотели остальные? Эта мысль промелькнула сама собой, пока звучал вопрос.

— Ты закончишь тем, что навеки застрянешь в мучительном «сегодня». Я ведь говорил тебе: остановись здесь. Уж больно ты недалёкий. Ни у кого не вышло — неужто думаешь, у тебя получится?

Слова сочились безнадёжностью, в которой сплелись беда и вечный страх. Энкрид пристально вгляделся в фигуру напротив: растрескавшаяся серая кожа, похожая на иссушённую засухой землю, пустые чёрные провалы глазниц и тускло мигающий фиолетовый фонарь.

— Кем ты был? — спросил Энкрид.

Он не стал отшучиваться, как прежде: раньше он просто бросил бы: «Да-да, понятно» или «Следующий неудачник, на выход». Но теперь он спросил всерьёз, и в тёмных глазницах Лодочника затеплился цвет.

— Что? — переспросил тот.

Цвет изменился: синий… нет, лазурный. Светло-голубые глаза плеснули мягким сиянием.

— Чего ты желал?

От этого вопроса серая корка на теле Лодочника пошла трещинами и осыпалась пылью. Из-под неё проступила чистая белая кожа.

Не просто синие, а скорее бирюзовые, небесно-лазурные глаза, светлая кожа, бритвенно-прямая переносица… Лицо было не просто гармоничным — оно казалось выточенным рукой божественного ваятеля.

Лицо настолько чистое и нежное, что захватывало дух.

Энкрид примерно представлял, как выглядит со стороны. Но, глядя на незнакомца, признал, что сам немного уступает ему.

— Твоё лицо…

— Что? Думаешь, родиться таким — великое благо? Разве ты сам не знаешь, что красота способна стать проклятием?

Красота простолюдинки — не оружие, а беда: слишком яркое лицо непременно привлечёт разбойников или похотливого дворянина. Для мужчин закон был тем же самым. Энкрид помнил: во времена наёмничьих скитаний на него заглядывались далеко не одни лишь женщины.

— И всё же внешность у тебя…

— Да, великолепная. Как и у тебя.

— Нет, мне до тебя далеко.

С чисто мужской точки зрения их привлекательность была разной: если в лице и осанке Энкрида сквозила мужская стать, то Лодочник походил на прекрасного юношу. Впрочем, хороши собой были оба. Слышь их разговор Рем, он непременно послал бы обоих к черту: взаимные похвалы мужской красоте и впрямь выглядели дико.

— Так чего ты желаешь? — повторил Энкрид.

— Хочешь знать? Думаешь, от этого знания будет прок? Ты ведь всё равно закончишь свой путь в паршивом, полном мук «сегодня» — зачем тебе знать?

Лодочник остался верен себе: эту въевшуюся в нутро горечь невозможно было развеять одним словом. Энкрид лишь высказал то, к чему пришёл сам:

— Мне интересны и ваши мечты.

Каждый человек грезит о чём-то и вправе добиваться желаемого. А чего желают те, кто после смерти оказался скован повторяющимся днём?

Повисла мёртвая тишина: казалось, даже речные воды замерли, прислушиваясь к их беседе. Наконец Лодочник нарушил молчание:

— Ты всё равно станешь таким же, как мы.

Юноша, который, надень он женское платье, с лёгкостью вскружил бы голову целому королевству, покачал головой. Балахон словно сам собой уменьшился под его хрупкую стать: он был заметно ниже Энкрида — макушкой едва доставал мечнику до груди.

— Но если тебе так любопытно… Что ж, однажды выпадет случай поговорить. А пока я скажу тебе лишь одно.

— Что именно?

— Ты всё равно упрёшься в Стену. Так останься в добром, счастливом «сегодня». Зачем навлекать на себя новые муки?

Лодочник оставался Лодочником.

Вместо того чтобы страдать и ломать зубы о преграды, останься в дне сегодняшнем… Знакомые речи.

Сон закончился не слишком приятно, но Энкрид легко стряхнул его.

Было раннее утро. Стоило мечнику выйти на плац и взяться за привычные упражнения, как к нему подошёл Лиерван:

— Пришёл?

— Я назначен в охрану государя и еду с вами.

— Значит, придётся подтянуть выучку, верно?

Слова звучали зловеще, но Лиерван покорно кивнул. Энкрид взял в оборот его и ещё нескольких гвардейцев, не забывая и о собственных тренировках.

— Не забывать о ежедневной муштре — похвальная привычка, — раздался сбоку знакомый голос.

К ним подошёл Балфир Бальмунг.

— Эй, господин Зверь! А со мной размяться слабо? — окликнул его Рем.

Оба с радостью сошлись в спарринге: дрались не насмерть, щадя друг друга по взаимному согласию. Топор свистел в волоске от темени, дубина Бальмунга впечатывалась в землю в сантиметре от сапога Рема — для этих двоих такая сеча была лишь лёгкой разминкой.

— Шаманство? Никогда прежде не встречал столь искусного шамана, — признал Бальмунг.

— Да вы тоже прячете за пазухой занятные штуки, — осклабился Рем.

Каждый скрывал козыри, но намётанным глазом оба отлично оценивали мощь соперника. Настоящее зрелище.

Энкрид не упускал ни единого движения: созерцание поединка столь умелых бойцов само по себе было отличным уроком. Бальмунг действовал против Рема в той же манере, что и против него самого, и владел тяжёлой дубиной воистину виртуозно.

Так пролетело утро. Солнце поднялось к зениту, пришло время обеда.

— Эстер, давай уедем в Империю! Будем спокойно жить и изучать магию, как ты всегда хотела!

Этот маг дешёвых подкатов снова принялся за своё. Как же его звали?..

Энкрид неторопливо хлебал наваристую похлёбку, разглядывая гостя. Это было сытное Кровавое рагу: бульон из перетёртого мяса, тёмно-красный и густой, словно настоящая кровь. В него действительно добавляли кровь ягнят и телят, так что название подходило как нельзя лучше.

Мечник зачерпнул ещё пару ложек, прожевал волокнистое мясо, проглотил кусочек запёкшейся крови и перевёл взгляд.

Перед глазами маячил маг с раздражающе опущенными уголками глаз: Нефир Тешер. Когда придётся выбивать на его надгробном камне прозвище «Маг Ухаживаний», имя тоже надо будет приписать — элементарное уважение к покойнику.

— Ты чего, всерьёз взъелся на него? — ехидно шепнул сидевший рядом Рем так, чтобы слышал один Энкрид.

Мечник промолчал, продолжая работать ложкой: до чего же вкусная похлёбка!

— Неужели ты отталкиваешь меня из-за этого неотёсанного вояки?! — Нефир Тешер буквально увивался вокруг Эстер.

Он был магом, а маги дураками не бывают. Каким бы слепцом он ни был, не заметить, к кому благоволит Эстер, было невозможно: прямо на глазах у Нефира чародейка аккуратно отрезала ломоть поданного к рагу мясного пирога и заботливо положила на тарелку Энкриду. Не понять подобного намёка мог разве что человек, у которого вместо глаз красовались пустые дыры.

— Да, — бросила Эстер, даже не повернув головы. Она тоже с аппетитом уплетала горячее рагу.

— Но почему?! — Нефир сжал зубы так, что послышался хруст. В голосе звенела неприкрытая обида человека, столкнувшегося с вопиющей несправедливостью. Энкрид хотел было предупредить, что от такой злости недолго и зубы раскрошить, но передумал.

— Масштаб разный.

Ответ прозвучал сухо.

«Масштаб?» В каком смысле? Нефир Тешер считался подающим великие надежды чародеем. Империя ведь пестовала не одних лишь рыцарей: там существовала Башня Магов. В далёкие времена союз под названием Башня Мудрости с треском развалился, но Империя учла чужие ошибки и успешно довела идею до ума: Башня Магов процветала под крылом государства, получая щедрое содержание на исследования. И Нефир Тешер в этой Башне слыл одним из ярчайших талантов! Слова о «разном масштабе» больно хлестнули по его дворянской гордости.

С Эстер они пересекались в прошлом: работали бок о бок как коллеги, и когда она скрывалась, даже помогал ей. Конечно, его она выручала куда чаще, но Нефир свято верил, что пережитые опасности сплели между ними незримую нить.

— Масштаб?! — переспросил он.

Памятуя о прошлом, Эстер сперва отвечала ему по-доброму, но теперь он откровенно действовал ей на нервы. Для неё даже такой короткий ответ был немалой любезностью, хотя со стороны могло показаться, будто она просто пренебрежительно отмахивается.

Терпение чародейки лопнуло:

— Слушай сюда, маг: отвяжись уже от меня.

Она даже имени его не помнила. Глаза Нефира Тешера налились ревностью и жгучей тоской.

«Это всё из-за этого солдафона!..»

Нефир перевёл взгляд на Энкрида, черноволосого мечника с лазурными глазами, который невозмутимо ел похлёбку, поглядывая на него. Энкрид не произнёс ни слова и не сделал ни единого жеста, но Нефиру казалось, будто тот попросту смешивает его с грязью своим безразличием.

Хватит. Терпелка кончилась.

Нефир собрался с духом и выпалил:

— Я вызываю тебя на дуэль! Сегодня вечером на плацу, мечник!

Балфир Бальмунг, жевавший мясо за соседним стулом, бросил взгляд на мага, а затем повернулся к Сериане: после обеда следовало обсудить маршрут посольства до Империи, и рыцарь прикидывал, не стоит ли приструнить зарвавшегося юнца.

Но Сериана смотрела не на Нефира, а на Энкрида:

— Сэр рыцарь, могу я просить вас принять вызов?

Для женщины, известной как Вершительница Железа и Крови, в её взгляде было непривычно много игривости. Обычно она держалась холодно и говорила строго по делу.

— Разумеется, — спокойно ответил Энкрид.

«Если мечник откажется — тогда и вмешаюсь», — решил Бальмунг. В придворных интригах он отродясь не разбирался.

— А вы воистину очаровательный человек, сэр рыцарь. Совсем не такой, как говорили в слухах, — добавила Сериана.

Взгляд Эстер мгновенно впился в имперскую посланницу: белоснежная кожа, каштановые волосы, сдержанные, но живые манеры, лёгкий румянец на щеках… Эта смертная женщина обладала редким очарованием.

— Знаешь её? — спросила Эстер, проглотив кусок пирога.

— Нет, — отозвался Энкрид, подцепляя вилкой запечённый побег спаржи.

— А вот я многое слышала о вас, сэр рыцарь, — обронила Сериана, не сводя с него глаз.

На этом застольная беседа оборвалась. В воздухе повисло странное напряжение, которое почувствовал бы каждый.

— Жду продолжения! — ухмыльнулся Рем. В его взгляде читалось неподдельное любопытство безумного варвара.

---

Прим. переводчика:

В титуле Серианы отсылка к формуле Eisen und Blut, более известной как «Кровь и железо». Так называют знаменитую речь прусского канцлера Отто фон Бисмарка, произнесённую в 1862 году. Бисмарк утверждал, что важнейшие политические вопросы решаются не парламентскими речами и голосованиями, а силой. Эта формула стала символом жёсткой политики, в которой решающую роль играют военная мощь и государственные интересы.