Империя утвердила единую монету и общий язык на всём континенте.

После двух Войн за объединение её рыцарские ордена стали для всех живым воплощением ужаса. Позже они появлялись и на рубежах Скверны, когда там вспыхивали бедствия.

Проходили десятилетия за десятилетиями, и в нынешнюю эпоху Империя заняла позицию стороннего наблюдателя, почти не вмешиваясь в дела соседних держав.

«Почему?»

Этот вопрос был одной из давних загадок для Кранга: логика поступков северного колосса не укладывалась в голове.

Едва взойдя на престол, Кранг первым делом принялся изучать обстановку вокруг границ. Прежняя королева не была глупа: несмотря на слабость власти и нависшую угрозу гражданской войны, она наладила постоянный приток сведений через купеческие караваны и гильдии осведомителей.

Благодаря этому разобраться в повадках соседних государств — за вычетом самой Империи — труда не составило.

«Южная держава была одержима завоеваниями, словно безумный игрок…»

Не встань у них на пути Скверна, они давно пошли бы до конца. Они так и поступили: сразились, потерпели крах и позаботились о том, что будет после. В каком-то смысле покойный король был выдающимся правителем:

«Он поставил всё на мечту об объединении континента…»

Рассудил так: коль не сумел сам, пусть победитель завершит великий труд и скуёт земли воедино. Монарх был безумен, но его слепая, фанатичная преданность цели вызывала невольное уважение.

Эвергардт оставался смирным зверем до тех пор, пока чужаки не посягали на его границы:

«И этот зверь наглядно доказал, что умеет чуять веяния эпохи и виртуозно ходить по канату…»

Стоило их королю лично встретиться с Крангом и увидеть Энкрида, как юный монарх без колебаний выбрал сторону. Когда начнётся большая война со Скверной, они тоже встанут на его сторону и обнажат клинки.

Княжество Азпен прежде походило на шакала, выжидавшего мига, пока Науриллия ослабнет в пламени гражданской войны. Болтали, будто за их спиной маячила рука Империи, но когда война с Азпеном отгремела, Империя даже пальцем не шевельнула — не протянула руку помощи, но и мешать не стала.

Торговые города-государства заботились лишь о собственной мошне. Священный Легион гнил заживо, не в силах выдавить скопившийся внутри гной.

Впрочем, всё это было в прошлом: с тех пор расстановка сил на континенте переменилась до неузнаваемости.

«Но что же Империя?..»

Они обладали сокрушительной мощью, но не спешили пускать её в ход. Словно сидели в непроглядной тени, буравя мир неподвижным взглядом. В этих глазах сквозило ледяное бесстрастие, свойственное эльфам, — в них невозможно было прочесть ни единого чувства.

«Невозможно предугадать их замысел…»

Неведение рождает страх. Неизвестность пугает не меньше. По крайней мере, когда речь заходит о войне между державами.

Кранг опасался Империи. Впрочем, если бы его спросили, готов ли он пасть перед ними ниц, ответ был бы совсем иным:

«И всё же…»

Всё же кое-какие дела Империя вела и сама. Позволяли ли её редкие шаги разгадать общую картину? Вовсе нет.

В самые чернейшие времена, когда Проклятые земли изрыгали бедствия, несколько имперских рыцарей выходили на бой, но жажды завоеваний держава не выказывала вовсе.

Их рука тянулась к континенту лишь тогда, когда требовалось заполучить выдающихся людей — редкие таланты.

«Рассылают вербовщиков…»

И отправляют сватов, побуждая к заключению браков.

«Кажется, будто они заняты лишь наведением порядка внутри границ да накоплением сил…»

Но ведь силу копят ради того, чтобы однажды пустить её в ход! Где и когда Империя обрушит эту накопленную мощь?

Это было одной из главных тревог Кранга. Владыка державы, перед лицом которой даже Орден Безумцев в союзе с Высшим демоном не мог бы гарантировать победу, звал его к себе.

Следовало ли задрожать от страха? Кранг и бровью не повёл: просто подцепил вилкой кусочек икры камбалы и отправил в рот.

Насыщенный, сливочный вкус заполнил нёбо, а в нос ударил солоноватый дух моря:

«Отменно запекли…»

Вот бы разделить такое угощение со всеми… Но между тем, что едят венценосцы, знать и простой люд, всегда неизбежно лежит пропасть. Пока король с невозмутимым видом наслаждался деликатесом, подал голос Маркус Вайсар. Точнее сказать, не сдержался: в жилах молодого герцога всё ещё кипела горячая кровь.

— Приглашение? Вы требуете, чтобы государь суверенной державы явился к вам лично?!

В вопросе сквозила неприкрытая ярость: «Вы вообще соображаете, что несёте?!» — вот что читалось между строк.

— Да, такова наша нижайшая просьба, — без запинки отозвалась посланница. Голос звучал ровно, словно она зачитывала сводку погоды. Женщина говорила сухо, точно в её груди размеренно тикали шестерёнки механизма.

Разумеется, будь то слёзная просьба или прямая угроза, добиться подобного было нелегко. Маркус рассудил именно так: лицо герцога налилось краской, он едва сдерживался, чтобы не послать наглецов ко всем чертям.

— А император сам приехать не может? — проглотив икру, простодушно поинтересовался Энкрид.

А ведь и правда чертовски вкусно! Повар постарался на славу: запечь такую рыбу как надо — сложнейшая наука. Чуть недодержишь — будет нести тиной, передержишь — превратится в сухую подошву. Здесь же всё было выверено идеально.

Услышав вопрос мечника, златовласый маг скривился:

— Да как ты сме…

Но договорить чародей не успел — посланница опередила его:

— Его Величество не может отлучиться по неотложным обстоятельствам.

Фраза прозвучала так, словно не будь этих обстоятельств, император вполне мог бы пожаловать лично. Энкрид хотел было расспросить о подробностях, но вовремя вспомнил об обещании. Они ведь условились выведать истинные намерения гостей, воспользовавшись победой над Бальмунгом как поводом. Взгляд мечника сместился на имперского рыцаря:

— Я хотел бы спросить сэра Балфира Бальмунга, Рыцаря Зверя.

— Можешь не расшаркиваться в титулах, я отвечу. А рыбка и впрямь хороша, — великан тоже вовсю уплетал икру: толк в доброй еде этот громила знал отлично.

Сказать по совести, Бальмунг не вызывал у Энкрида неприязни: поражение признал достойно, сопли на кулак мотать не стал и держался по-взрослому спокойно. Вполне сносное впечатление. Чего нельзя было сказать о маге по соседству: одного взгляда на этого хлыща хватало, чтобы на душе стало муторно. Впрочем, неприятные типы встречаются везде.

Кудрявые золотые патлы напоминали шерсть из каких-то непотребных мест, а когда он улыбался, уголки глаз изгибались и сползали вниз под таким слащавым углом, что на это тошно было смотреть. Бывают же такие физиономии, которые раздражают без всякой причины.

Энкрид отбросил лишние мысли и закончил вопрос:

— Хотелось бы знать, чего на самом деле желает император.

Разве он не имел права спросить об этом? Честный ответ был бы кстати. Но даже если они откажутся отвечать, пусть хотя бы немного приоткроют, что у них на уме. Этот вопрос был словно кинжал, метивший сразу в несколько целей.

Бальмунг внимательно посмотрел на Энкрида: короткий спарринг на плацу словно породил между бойцами некое подобие взаимного уважения. Имперец тоже счёл повадки и фехтование Безумца весьма недурными — пожалуй, даже выше, чем прежде. Окажись такой парень в Империи, из него выковался бы превосходный столп державы.

— Поверишь, если скажу? — прищурился Бальмунг.

— Я внимательно послушаю, — не задумываясь отрезал Энкрид.

Ни обещания поверить на слово, ни прямого отказа. В такие мгновения становилось ясно, что чутьё в государственных делах у Энкрида было на диво острым: увильнул от ловушки и перебросил право ответа на чужую сторону. Ловко сработано.

Бальмунг хмыкнул про себя и покосился на посланницу. Та едва заметно кивнула: этот мимолётный жест окончательно прояснил, кто в посольстве держал в руках бразды правления.

— Сперва мы рассчитывали прижать вас силой, — заговорил Бальмунг. — Проще говоря, нагнать страху и взять верх в переговорах с порога. Ты ведь знаешь закон континента? Если бы номер не выгорел, в дело должна была вступить наша госпожа посол.

Закон континента гласил: сильный решает всё. Иными словами, чуть что — вынимай клинок. Бальмунг без обиняков выложил всю подноготную их визита, хотя Крайс и без него давно обо всём догадался.

— Ишь как заговорил… Живот небось крутит оттого, что всё пошло наперекосяк? — ехидно подал голос сидевший сбоку Рем. В словах варвара сквозила неприкрытая насмешка, пополам с жаждой драки.

Хотите заманить чужого государя в пасть чудовища — потрудитесь назвать вескую причину! Вместо длинных речей Рем просто обозначил границы: он стоял на переднем крае того самого закона силы. Не понравится разговор — топор не заржавеет. Всем своим видом варвар показывал: дёрнетесь — разнесу здесь всё в щепки.

Имперцы намёк уловили, но виду не подали. Разве что оруженосец Молл да кудрявый маг на миг скривились, но эти двое здесь ничего не решали.

— Я поклянусь Волей и скреплю слова священным обетом, — неожиданно произнёс Бальмунг.

Обет? С чего вдруг? Пока присутствующие молча буравили его взглядами, Крайс нахмурился:

— Не вздумайте.

Бальмунг пропустил предупреждение мимо ушей:

— Ставлю на кон свою честь: королю Науриллии не будет причинён никакой вред. Если же случится что-нибудь дурное, пусть вся Воля во мне исчезнет без следа.

Рыцарский обет действует подобно нерушимому заклинанию: Бальмунг поставил на кон саму свою жизнь как рыцаря. Морщина на лбу Крайса прорезалась ещё глубже.

— Его Величество Император печётся лишь о благе и покое континента, — мягко вставила посланница, словно иной цели у северного монарха и быть не могло.

Кранг сохранял царственное бесстрастие. Лицо Маркуса то бледнело, то багровело от душившей ярости. Герцог Окто пристально разглядывал лицо женщины.

Пока остальные переваривали услышанное, заговорил Крайс. Слова посыпались скороговоркой, но каждый слог чеканился столь отчётливо, что врезался в память:

— Если мы отвергнем ваши слова, вы заявите, будто мы растоптали честь имперского рыцаря. А если проявим уважение к вашей чести — король обязан лично ехать в Империю?! Думаете, на такое требование согласятся?! Неужели вы всерьёз полагаете, будто честь одного рыцаря перевешивает достоинство монарха суверенной державы?!

Бальмунг издал короткое «хм» и ответил:

— Нет, я так не считаю. Мы лишь хотели показать искренность наших намерений.

— Но вы вынуждаете нас выбирать: либо попрать честь рыцаря, либо согласиться на безумное требование! Одно из двух! — в сердцах рявкнул Крайс.

Крик управляющего прогремел под сводами столовой. От столь яростного напора посланница невольно обратила взгляд на Крайса. Крайс не отвёл глаз.

— Наша просьба и впрямь выходит за рамки разумного, так что обвинить вас в пренебрежении к чести рыцаря нельзя, — спокойно ответила женщина. — Моё имя — Сериана Краус.

— Крайс Олман.

Именами обменялись лишь теперь: коротко и сухо.

— Если вы ответите отказом, Империя просто останется вчерашней Империей, — обронила Сериана.

Фраза отсылала к известной континентальной притче: остаться вчерашней державой значило сохранить прежние, холодные отношения.

— Разве вы прибыли не ради завтрашнего дня? Вы ведь не купцы, торгующие вчерашним товаром, — парировал Крайс, подхватив ту же метафору.

Притча рассказывала о купце, живущем днём вчерашним, солдате, верном дню сегодняшнему, и правителе, устремлённом в день завтрашний. Встретив чудовище, купец спасается бегством ради вчерашнего покоя, солдат принимает бой ради сегодняшней победы, а правитель убеждает монстра ради завтрашнего блага. Напомнив об этом, Крайс дал понять: раз уж вы завели речь о высокой политике, извольте мыслить завтрашним днём, а не пятиться назад.

— Мы пришли не угрожать вам, — Сериана сбросила маску и пошла напрямик. — Наша цель — устроить встречу двух великих государей.

Допустимо ли монарху покидать державу в столь смутное время? Пусть даже с Азпеном заключён прочный мир, соберись государь отправиться туда — советники встали бы насмерть, отговаривая его. Крайс не видел ни единой причины идти на поводу у чужих прихотей.

— А почему бы для начала не выслушать причину? — раздался спокойный голос Кранга.

Король со стуком опустил на скатерть пустой кубок. Сытная трапеза пошла ему на пользу: щёки порозовели от выпитого вина, в глазах плясали живые искорки.

Чужое предложение оставалось лишь предложением. А выбор всегда принадлежал тому, к кому обратились.

Крайс понимал: в конечном счёте всё решит сердце одного-единственного человека. И посланница Сериана знала об этом ничуть не хуже.