Аудин, решив, что все те тренировки, которые он откладывал на потом, можно провести и позже одним махом, окончательно переквалифицировался в зрителя.

Благодаря этому среди его бойцов даже поползли слухи, будто сам Господь услышал их молитвы и сжалился над ними.

Конечно, вряд ли того бога звали Синар, но когда тебя нещадно вколачивает в землю Аудин, имя Господа на время вполне может и поменяться.

Впрочем, до Энкрида эти слухи если и доходили, то в одно ухо влетали, из другого вылетали.

Ему было не до этого: он с упоением смаковал, препарировал и пробовал на вкус каждое движение, которое демонстрировала ему эльфийка. [1]

Уникальное эльфийское фехтование служило непрерывным источником вдохновения.

Для гениев это могло бы стать лишь ещё одним из возможных путей развития меча, но для Энкрида всё было иначе.

Вдохновение вызывало в нём бурный душевный подъём, а вслед за ним всё тело заполняла чистая эйфория. Это чувство, доступное лишь в моменты стремительного роста и преодоления себя, обжигало его душу, словно раскалённое железо. Разве могло это не приносить радость?

— Будь осторожен.

Синар вернулась с новым предупреждением и взмахнула клинком. Меч-Лист снова изменил форму. Лезвие внезапно разделилось на пять широких полос. Оружие стало похоже на странный, деформированный веер.

Наблюдая за трансформацией клинка, Энкрид ясно почувствовал, как внутри него пульсирует природная энергия.

«Это магия?»

В конце концов, Найдль был магическим мечом, который эльфы называли «оружием-компаньоном».

Рыцари используют Именное оружие, а те, кто достигает вершин шаманизма — Одушевлённое оружие.

Руагарне как-то рассказывала, что фрогги используют некое «комбинированное оружие».

Зверолюды и великаны тоже используют Именное оружие, но их методы ковки, кажется, чем-то отличались.

У эльфов тоже был свой путь.

Оружие-компаньон меняло форму согласно воле своей хозяйки. Жизненная энергия разливалась по клинку, направляя эти изменения.

Изменённый клинок выглядел неудобным для боя, но фехтование, которое он демонстрировал, было более чем необычным.

Горизонтальные рубящие удары плоской стороной клинка были не только стремительными, но и били под крайне неудобными для блокирования углами. А удары плашмя по своей мощи напоминали сокрушительный удар щитом, который Тереза наносила со всей своей исполинской силой.

И пусть Тереза была лишь на уровне младшего рыцаря, она оставалась полукровкой-гигантом, поэтому силу её удара щитом игнорировать было нельзя.

К тому же, несмотря на то, что удары наносились широкой плоскостью, скорость их была такой, словно клинок вообще не встречал сопротивления воздуха.

«Что рубящие, что дробящие удары — скорость одинаковая».

В этом, судя по всему, и заключалась суть. Можно сказать, это было фехтование, танцующее на ветру.

Если «Весенний Ветер» поднимал лёгкий бриз, а «Летний Ливень» обрушивал град ударов, то этот стиль парил, оседлав потоки воздуха.

Может, поэтому он и назывался «Осенние Листья»?

Подобно осенним листьям, кружащимся на ветру?

Рубящие и дробящие атаки сыпались со всех сторон, не давая передышки. Если весна была зелёной, а лето — синим, то сегодня энергия окрасилась в красные тона.

Этот цвет был ярче закатного неба, но не дотягивал до кроваво-красного оттенка.

В любом случае, Энкрид с удовольствием отбивался, с головой погрузившись в этот смертельный танец, пока спарринг не подошёл к концу.

На лбу Синар выступили капельки пота.

Если посреди зимы эльф начал потеть, это ясно показывало, сколько душевных сил она вкладывала в этот поединок.

Энкрид, всё ещё не отошедший от восторга, спросил:

— Завтра будет зима?

Синар ответила лёгкой улыбкой:

— Тебе будет весело.

На четвёртый день Синар показала фехтование, которое поистине олицетворяло зиму. Имя ему было — «Искра».

Найдль в её руке истончился, став таким же узким и острым, как Искра Энкрида. А последовавшее за этим фехтование полностью оправдывало своё название.

Клинок, источающий белое сияние, срывался в атаку, как вспышка, что на миг озаряет зимнюю ночь — и тут же гаснет. Это была череда стремительных, пренебрегающих защитой уколов: колоть, колоть и ещё раз колоть.

Если «Летний Ливень» бесчисленными струями изматывал, вынуждая уходить в глухую оборону, то этот стиль грозил проделать в теле дыру при первой же ошибке с блоком. Каждый выпад был смертелен, и всё здесь подчинялось атаке.

Но именно потому, что каждый удар был смертельным, в защите зияли бреши. Это была Искра, которая, не порази она цель, и сама не уцелеет. Имя подходило идеально.

На языке эльфов «Найдль» означало «весенний меч», а «Нидль» — «зимний». Если копнуть глубже, окончание «д-ль» означало просто «меч» — но эльфы использовали ударения, краткие и долгие звуки, так что далеко не всякий «дль» был мечом. Впрочем, Энкриду как человеку этих познаний хватало с лихвой.

Летящие в него белые искры были стремительны, безжалостны и настолько малы, что, отвлекись он хоть на миг, — тут же потерял бы их из виду. Даже в состоянии предельной концентрации он различал лишь самый кончик клинка.

Энкрид сосредоточился на блоках, парированиях и уклонениях — и вдруг услышал голос Синар:

— Искра, перешагнувшая предел, становится падающей звездой.

Её выпады были устрашающе остры, но она не пыталась убить его всерьёз, и Энкрид справлялся. Однако клинок у неё был поистине невероятным.

Энкрид отвёл очередной удар в сторону, но лезвие скользнуло слишком близко, оставив на его щеке глубокий порез. По лицу побежала кровь.

— Это было опасно, — заметил Аудин.

Сейки, которая тоже пришла посмотреть на спарринг, подошла к Энкриду и приложила к его щеке светящуюся руку.

— Сейчас заживёт.

— Не стоило беспокоиться из-за царапины.

— Просто мне кажется, если твоё лицо испортят, кое-кто будет очень сильно злиться, — буркнула Сейки.

Несмотря на яркий свет, рана затягивалась не так уж быстро. Она сама говорила, что пока плохо управляется со святой силой, и это было правдой. Слишком много энергии рассеивалось впустую.

— Тебе весело? — спросила Синар, глядя на Энкрида своим обычным, бесстрастным взглядом.

Энкрид кивнул. На его лице играла лёгкая улыбка.

Порез на щеке был ничтожной платой за ту бурю вдохновения, которую вызвало в нём эльфийское фехтование Четырёх Сезонов.

Новые клинки, новые стили — всё это дало ему мощнейший толчок. И это были не какие-то сырые наброски, а отточенное искусство, передававшееся эльфами из поколения в поколение.

— Тогда я довольна, — ответила Синар и улыбнулась. Холодные уголки её глаз чуть опустились, выдавая тёплую, едва заметную усмешку. На её лице читалось удовлетворение.

А ночью, перед самым сном, Синар пришла к Энкриду.

— В чём дело?

— Давай пройдёмся.

Энкрид последовал за ней.

— На ночное свидание собрались? — донёсся сзади ехидный голос Рема.

Энкрид даже не обернулся. Рем и не ждал ответа — просто бросил первое, что пришло в голову, увидев их вместе.

Такое и раньше случалось. Синар частенько захаживала к Энкриду, а в последнее время и вовсе взяла моду просить её обнять, жалуясь на холод.

На улице было темно. Небо затянуло облаками, так что звёзд почти не было видно. Лунный свет тоже померк. Может, завтра пойдёт снег? Ледяной воздух не оставлял сомнений: на дворе разгар зимы.

Длинные облачка пара срывались с губ. Они шли молча, наслаждаясь покоем ночной прогулки. Воздух был слегка влажным — для прогулки в самый раз.

Где-то вдалеке ухала зимняя птица. Они как раз проходили мимо жёсткой, упрямой травы, что умудрялась зеленеть даже в такие морозы. Синар внезапно остановилась.

— Какая живучая.

Она посмотрела на траву, затем развернулась и встала напротив Энкрида. Вокруг было темно, но обострённые чувства позволяли им точно знать, где находятся глаза друг друга.

Глаза Синар — днём прозрачно-зелёные — в темноте излучали слабое свечение. Она заговорила, глядя ему прямо в глаза. Тон был абсолютно спокойным.

— Ты правда не собираешься пройти со мной брачный обряд?

Это было неожиданно. В последнее время она почти перестала шутить — и вдруг позвала его, чтобы сказать такое.

— А разве мы с тобой настолько близки? [2]

— Ты смутился.

— Есть немного.

— Но идея тебе понравилась?

Энкрид невольно вспомнил тот день, когда впервые услышал эльфийскую шутку. «Кажется, это было прямо перед встречей с Леоной». Тот случай давно следовало забыть — но он засел в памяти. Тогда Энкрид так растерялся, что готов был пнуть ухмылявшегося рядом Заксена.

— Нет, не собираюсь, — ответил он, почесав щёку.[3] Вопрос не был сложным. Обычная для неё озорная шутка, не более.

— Ясно.

Синар отвернулась. Ни тени улыбки. После того как она четыре дня подряд, словно одержимая, показывала ему своё фехтование, — она уходила.

— А было весело.

Она пробормотала, уже отворачиваясь. Температура этих слов разительно отличалась от той, как она дразнила его в самый первый раз.

Тогда она сказала эти же слова.

— Было весело.

Но в тот раз в голосе звучала насмешка. Сейчас — ни единой эмоции. Если бы Энкрид уловил хоть каплю сожаления, он бы обязательно спросил, в чём дело. Но сожаления не было — и он просто отпустил её.

Эльфийка уходила своей обычной походкой. Тот же шаг, та же длина, неизменная скорость.

А спустя три дня Синар исчезла.

Энкрид поначалу не придал этому особого значения, но она всё не возвращалась.

— Она оставила письмо, — сообщил Крайс, подойдя к Энкриду во время перерыва после утренней тренировки.

— Где ты его нашёл?

— Она пропала на три дня, никому ничего не сказав, вот я и решил заглянуть к ней в комнату.

— А, понятно.

Формально Синар числилась в Ордене Безумцев.

Так что её уход не был преступлением или дезертирством, и никто не имел права предъявлять ей претензии. А Крайс, видимо, решил проверить пустующую комнату просто потому, что это было в его характере.

Хотя, скорее всего, он послал туда свою возлюбленную, а не пошёл сам.

Энкрид, в общих чертах понимая ситуацию, взял письмо.

Синар явно предполагала, что после её ухода кто-то обязательно сунет нос в её послание. На конверте изящным каллиграфическим почерком было выведено:

«Читать только Энкриду. Любой другой, кто откроет это, превратится в проросшую картошку».

«Надо же, проклятие».

Усмехнувшись эльфийскому ругательству, Энкрид распечатал конверт. Он сломал сургучную печать и вытащил сложенный лист.

Бумага была самой обычной, недорогой. Текст оказался предельно кратким:

«Буду ждать, когда придёшь делать мне предложение».

Энкрид фыркнул, издав звук, похожий на сдувающийся шарик, и рассмеялся.

Умудрилась пошутить даже в прощальном письме.

До чего же несносная эльфийка.

— Что там написано? — с любопытством спросил Крайс.

Энкрид развернул лист и показал ему.

— Даже не знаю, восхищаться ли её наглостью… Но почему она ушла, ничего не сказав?

— Видимо, появились дела.

Пусть сейчас она и числилась в Ордене Безумцев, Синар никогда по-настоящему не принадлежала королевству.

Энкрид вспомнил слова, которые когда-то говорил ему Кранг. Кажется, у неё был какой-то долг или обязанность?

В любом случае, Энкрид не слишком переживал из-за её ухода. Он уважал чужой выбор и чужие решения.

Кто бы ни ушёл, его реакция была бы такой же. Как когда-то Дунбакел заявила, что отправляется на Восток, он просто принял это как факт.

Вот и всё.

А затем настало время для привычной рутины.

— Время тренировки.

Всю первую половину дня они с Аудином до изнеможения растягивали, сжимали и забивали мышцы.

— Не расслабляйся. Сегодня я буду бить всерьёз, — рычал Рем во время спаррингов.

— Всем бегом марш!

После этого Энкрид гонял солдат на плацу. Единственным отличием от прежней жизни стало то, что время, отведённое на медитации, заметно увеличилось.

«Классический, Тяжёлый, Иллюзорный, Стремительный, Плавный».

Гениальный мечник Лионесис Ониак разделил всё фехтование на эти пять стилей.

«Но исчерпывается ли искусство меча только этими пятью?»

Вряд ли.

Даже если бы он вернулся в прошлое, встретился с самим Лионесисом и спросил его об этом, ответ был бы таким же.

«Эти пять стилей — лишь фундамент».

А всё, что рождается из них, — это ответвления.

То, что он изучал, познавал и анализировал годами, теперь слилось воедино с эльфийским фехтованием Четырёх Сезонов, которое он увидел совсем недавно.

Синар намеренно отбросила все внешние факторы и условия окружающей среды, чтобы продемонстрировать ему чистое искусство клинка.

«Это был меч, созданный для того, чтобы показать суть».

Четыре Сезона — четыре совершенно разные формы. Их невозможно было втиснуть в жёсткие рамки Пяти Стилей.

Основа, ответвления, опыт.

В тот момент, когда эти три концепции переплелись воедино, в голове Энкрида словно что-то взорвалось.

Вдохновение, подаренное Синар, наконец-то созрело и тяжёлым плодом упало ему прямо в руки.

---

Примечание:

[1] В оригинале используется знаменитая корейская фраза-мем из рекламы лекарственного препарата для здоровья дёсен Итаган (самое интересное, что это не жвачка, а таблетки для рассасывания): «Жуй, грызи, пробуй на вкус и наслаждайся!» (씹고 뜯고 맛보고 즐기고). В корейской поп-культуре она стала крылатым выражением, означающим жадное, упоительное и детальное смакование чего-либо.

[2] До этого момента Энкрид всегда обращался к Синар на «вы». Здесь её неожиданный вопрос сломал привычную дистанцию между ними и он перешел на «ты».

И да, в оригинале "우리가 몸을 섞는 사이였던가?" — буквально «Разве мы были в отношениях, где смешивали тела?». 몸을 섞다 — это именно про физическую близость, про секс.

[3] В оригинале Энкрид резко обрывает неформальную пикировку и возвращается к максимально уважительной, формальной речи, тем самым выстраивая дистанцию обратно и отвечая на её самый первый вопрос.