Кошмар из бесконечного числа суставчатых лап и пугающе слепых фасеточных глаз навис над Элайджей, угрожающе застрекотал и всей массой обрушился на друида. Тот картинно подогнул колени и с театральным стоном повалился навзничь.

— Ты достал меня! — возопил он, оглашая своды пещеры гулким эхом: — О нет! Что же мне теперь делать?!

Исполинский паук Питер гордо выпрямился во весь рост, важно расправляя хелицеры — словно только что в одиночку зачистил Первородное Царство. А затем вся его туша заходила ходуном в радостной пляске, вызвав у поверженного друида искренний, раскатистый хохот.

Оттолкнув от себя чудовище и зарывшись пальцами в густую, неожиданно шелковистую шерсть на его головогруди, Элайджа блаженно, протяжно выдохнул.

Положа руку на сердце, он почти позабыл о существовании Питера — паука, когда-то признавшего в нем своего вожака и обосновавшегося подле каменного дольмена в Полых Глубинах. Забвение длилось ровно до той секунды, пока друид не переступил порог портала и нос к носу не столкнулся с мохнатым гигантом — а заодно и с его бесчисленным, кишащим потомством.

Тысячи молодых паучат заполонили центральную каверну и расползлись по прилегающим тоннелям. Где именно Питер умудрился сыскать себе пару, Элайджа не представлял даже приблизительно. Но осознание того, что старый знакомый сыт, здоров и безмерно счастлив, согревало сердце чистым теплом.

Именно поэтому друид задержался здесь на несколько дней: заново налаживал связь со зверем и знакомился с его беспокойным выводком. Самые мелкие паучата имели скверную привычку проверять гостя на зуб, но даже когда их жвалам чудом удавалось прокусить кожу — что случалось по большим праздникам, — яд детенышей был слишком слаб, чтобы нанести Серебряному Телу хоть какой-то вред.

Поднявшись на ноги, Элайджа положил ладонь на мохнатое сочленение передней лапы. Питер вымахал до размеров крупного африканского слона: зрелище, способное довести до инфаркта любого арахнофоба. Но друид смотрел на грозную тварь так, словно перед ним вилял хвостом переросший комнатный щенок.

— Ты ведь понимаешь, что мне пора в путь? — негромко произнес он.

Питер отозвался серией негромких щелчков. Членистоногий исполин понимал неизмеримо больше, чем от него можно было ожидать: до человеческого интеллекта он не дотягивал, но пропасть уже не казалась непреодолимой. Разница крылась не столько в скорости мышления, памяти или самосознании, сколько в принципиально иной логике восприятия мира.

Охотничий инстинкт доминировал в сознании паука почти безраздельно. Первобытные повадки хищника занимали львиную долю разума, оставляя для абстрактных мыслей лишь узкую щель. Но, подобно преданному псу, он отчетливо помнил Элайджу. И даже любил его — на свой специфический паучий лад. Он умел радоваться и азартовать, злиться и досадовать — испытывать весь спектр эмоций, знакомых человеку.

Это лишь подтверждало догадку: в новой системной реальности фауна стремительно сокращала дистанцию с разумными расами. Дай Питеру достаточно времени — и однажды он непременно обретет полноценный разум.

Сколько на это уйдет эпох? Десятилетия? Века? Звери — особенно звери-хранители — развивались по совершенно иным, трансцендентным законам, так что предсказать будущее питомца друид не брался. Но глядя на стаю Оскара, он не сомневался: настанет день, когда Питер по психологическому развитию сравняется с любым венцом творения.

Вот только этот день пока не настал.

А значит, причину ухода друида паук осознать не мог. Он неотступно следовал за человеком долгие мили по подземным лабиринтам, пока до примитивного разума наконец не дошло: хозяин покидает его владения. Тоскливый стрекочущий стон, вырвавшийся из хелицер гиганта, раздирал душу, но, кроме последнего теплого похлопывания по панцирю, Элайджа не позволил себе раскиснуть.

Во всяком случае, постарался не подать виду.

Оставив питомца позади, он прибавил ходу, то и дело выпуская «Облик Змея Мироздания», дабы срезать путь по пещерам. Вскоре впереди замерцали огни Эльдратуна. Город темных эльфов-иллитири угадывался с первого взгляда — пусть и преобразился до неузнаваемости. С возможностями высокоуровневых Ремесленников тридцать лет не прошли даром: остроухие потратили годы на расширение и пышное украшение своей подземной столицы.

И всё же это был подчеркнуто чуждый, хищный ансамбль: тонкие иглы башен взмывали к каменному своду, соединенные ажурными мостами-паутинками и переливающиеся кристальной инкрустацией.

Входя в городские врата пешком, Элайджа подметил и то, с каким маниакальным упорством эльфы вплели подземные деревья в уличный пейзаж: узловатые стволы с колючей хвоей и шипастыми наростами плодов торчали буквально на каждом перекрестке. Было ли это данью уважения к дикой природе? Или банальной прихотью архитекторов? Скорее всего, им просто нравился мрачный визуальный контраст.

В глаза бросались и бесчисленные следы их религии, завязанной на слепом поклонении божественному драхниду. В обычное время друид спокойно игнорировал резные барельефы пауков на фасадах, но стоило пройти мимо очередного капища, как в затылке шевелилась ядовитая струйка слепой ярости.

И эта удавка сжималась на горле всякий раз, когда в поле зрения попадали храмовые жрицы.

Родовая ненависть к драхнидам сидела в его естестве на генетическом уровне. Она немного уступала первобытному бешенству, которое друид берег исключительно для веспиранов, но всё равно стояла так близко к грани, что челюсти сводило от желания разорвать богомольцев в клочья.

Однако цену хладнокровию Элайджа усвоил давно — пусть и не всегда пользовался этим знанием на практике. Сейчас приходилось держать себя в руках: иллитири доказали, что способны перерасти слепую агрессию прошлых лет, и ломать хрупкий нейтралитет из-за старых обид было верхом глупости.

Поэтому он заставил себя смотреть на иные вещи.

Например, на то, что среди темнокожих эльфов сновало немало людей. Человеческий род по-прежнему оставался явным меньшинством, но само присутствие иноземцев говорило о многом: Эльдратун прочно утвердился в статусе мировой сверхдержавы. Что любопытно — представителей других эльфийских ветвей здесь не водилось вовсе. Во всяком случае, на глаза они не попались ни разу.

Видимо, в вопросах соплеменников с поверхности темные эльфы провели жесткую, непреодолимую черту.

Так или иначе, рассиживаться в столице друид не планировал — и не только из-за плотного графика. Здешняя атмосфера вставала ему поперек горла, и он подозревал, что не примирится с ней никогда: религиозный экстаз вокруг паучьей богини делал свое дело, да и осадок от их былого вероломного штурма Железного Берега никуда не испарился.

Прощать Элайджа умел. А вот забывать обиды у него получалось с превеликим трудом.

Вскоре перед ним выросли громады императорского дворца: монументальная цитадель из граненых шпилей и хищных изломанных линий. Не колеблясь ни секунды, друид зашагал вверх по парадной лестнице. Преодолеть он успел от силы три ступени, прежде чем путь скрестили алебарды пары рослых гвардейцев.

— Мне нужна Сиала, — спокойно объявил он. — Мое имя — Элайджа Харт.

Имя они знали отлично: побелевшие костяшки пальцев, до хруста сжавшие древки парадного оружия, сказали об этом красноречивее любых слов.

Вот только распахнуть двери дворца перед ним не спешили: друида заставили мариноваться на ступенях почти час, пока из тени портала наконец не выплыла верховная жрица в ослепительно-белых шелках. Больше всего на свете Элайдже хотелось вырвать ей кадык прямо на месте, но он наступил на горло собственной ярости, дожидаясь вердикта.

— Императрица Сиала в настоящий момент занята государственными делами. Она соизволит принять вас через два дня, — отчеканила служительница культа. — А пока соблаговолите...

— Ладно. Загляну через двое суток, — оборвал ее друид, резко развернулся на каблуках и зашагал вниз. Выслушивать остальную дипломатическую жвачку он не собирался.

Следующие двое суток превратились в испытание на прочность: Элайджа честно пытался занять себя делом, но религиозная скверна лезла из всех щелей. В итоге он просто заперся в захудалом трактире на окраине города, которым заправляли люди, и безвылазно просидел там до назначенного срока аудиенции.

Когда его наконец впустили в тронный зал, стало ясно: эти двое суток двор потратил на лихорадочную подготовку помпезного церемониала. Пышные ритуалы вызывали у друида лишь зевоту, так что он вытерпел ровно столько политеса, сколько требовалось для соблюдения приличий, безжалостно скомкав остальную программу.

В итоге выбить желаемое удалось лишь к исходу дня: законный пропуск в Первородное Царство, известное как Красные Топи. Когда-то его поход в эти земли сорвался из-за упрямства Сэди, настоявшей на разделении сил. Но теперь? Теперь он всем естеством жаждал ворваться туда и разнести эти болота на куски.

Разумеется, Царство изрядно ослабло со времен рейда Сэди: эльфы держали рубежи образцово, не давая монстрам восстановить былую численность и мощь. Однако поживиться там всё еще было чем — пусть даже этой добычей станет лишь благословенная разрядка от бессмысленной, беспощадной бойни.

За долгие годы на мертвом Горвете тотальный геноцид чудовищ Бездны превратился для него в главный психологический громоотвод. В минуты ярости он становился безжалостным палачом. Самообладание друид держал железно, но в неограниченной кровавой мясорубке крылось нечто первобытное, дарившее израненной душе странный, спасительный покой.

Увы, с порога ринуться в бой не вышло: пришлось дожидаться, пока зачистку завершит текущая армейская группа иллитири.

Поэтому обратный путь через Полые Глубины он проделал не спеша: край преобразился до неузнаваемости по сравнению с его первым походом — бесконечные орды троллей больше не выжигали биосферу дотла, и за три с лишним десятилетия природа успела залечить раны.

Всю следующую неделю он растворялся в диких землях: бродил по топям, пересекал подземные пустыни, дышал сыростью грибных лесов и лианных зарослей. К тому моменту, когда тропа вывела к Вратам Красных Топей, мерзкий осадок от визита в Эльдратун окончательно выветрился из головы.

Сами Врата обнимала крепость иллитири, намертво закупорившая прорыв монстров наружу.

Элайджа шагнул к парадному брустверу, готовясь к долгим препирательствам с караулом, но формальности отпали сами собой: гарнизон явно предупредили о визите живой легенды заранее, и к портальной арке его провели без лишних вопросов.

— Вы абсолютно уверены, что намерены войти в одиночку? Вы полубог, безусловно, но...

Элайджа небрежно махнул рукой, обрывая офицера на полуслове:

— Как-нибудь справлюсь.

И шагнул в портал.

Первым ударом стала удушливая, липкая вонь гниющих топей. А следом ноздри уловили густой, безошибочный запах свежей крови. Тролли были рядом.

Не тратя времени на прелюдии, друид расправил крылья истинной формы дракона и выдохнул формулу «Вечной Чумы».

Накапливать заряды он не стал. Просто держал непрерывный ток маны, и с каждым ударом сердца вокруг изумрудной чешуи материализовались тучи свирепых комаров размером с добрый кулак. Меньше чем за пять минут рой накрыл весь передовой плацдарм крепости у Врат. К исходу первого часа живая гудящая туча выплеснулась далеко за пределы оборонительного вала.

Элайджа держал насекомых под жестким ментальным контролем, не делая скидок никому: стоило чему-то шевельнуться в камышах — и комариный шквал падал на цель, облепляя болотных тварей и затаившихся троллей сплошным шевелящимся хитиновым саваном, под которым невозможно было разобрать черты жертвы.

На Горвете он прибегал к «Вечной Чуме» для опыления возрождающейся флоры Друхмора. Тот ювелирный процесс требовал запредельного фокуса, возможного лишь благодаря глубочайшей культивации разума: заклинание позволяло друиду чувствовать мир вокруг каждого насекомого, взвинчивая радиус восприятия до немыслимых пределов. Чувство отличалось от работы личного локуса, «Души Дикой Природы» или физических глаз — оно было более мутным, словно импрессионистское полотно маслом сквозь грязное стекло. Но разглядеть силуэты врагов позволяло безупречно.

А большего и не требовалось.

Элайджа поддерживал «Вечную Чуму» двое суток без перерыва, и за это время рой захлестнул топи от края до края. Болото смыкалось с горной грядой, за которой гнездились легендарные фениксы — готовые прийти на выручку, поднеси он им подношение. Но союзники друиду были без надобности: переломать хребты троллям он мог и своими силами.

Сдавались твари неохотно: их чудовищная регенерация с легкостью парировала обычные системные проклятия. Но рой был бесконечен.

Разумеется, пришлось врубить «Проводник Рощи». Заодно он подключил резервы «Ложной Рощи» — и с изумлением обнаружил, что пул эфира, привязанный к «Рогам Дикого Ревенанта», вырос в разы после того, как он собрал полный комплект легендарного доспеха.

Благодаря этому — вкупе с собственной бешеным восстановлением маны полубога — Элайджа держал шквал до тех пор, пока на ногах не остались лишь единичные вожаки великанов.

Лишь тогда он позволил мошкаре истаять в воздухе.

Побочным даром заклинания стало то, что друид теперь с точностью до дюйма знал координаты каждого недобитка. Не теряя ни секунды, он взмыл в затянутое тучами небо и открыл сезон охоты.

Болотные твари могли похвастаться колоссальной живучестью, но против них вышел дракон. Притом полубог. Да еще и по уши ослабленный его ядовитыми хворями. Каждый удар друид наносил с абсолютным, подавляющим превосходством, в котором даже не было особой нужды.

Резня вышла тотальной.

Триумф — абсолютным.

Первородное Царство пало всего за двое суток.

Когда окровавленный ящер шагнул обратно сквозь Врата Красных Топей, у дежурного караула иллитири едва глаза на лоб не полезли от шока. Комендант цитадели стоял ни жив ни мертв, пока Элайджа вежливо благодарил его за предоставленный допуск. А затем, не дожидаясь салютов и пышных речей, друид вновь расправил крылья дракона и растаял в вышине пещерного свода.

Одно Первородное Царство стерто. Впереди ждали остальные.