Элайджа проснулся от стука в дверь.

На долю секунды рассудок воспринял звук как вражеский штурм: друид пружиной вскочил на ноги, пальцы уже сплетали смертоносные нити «Вечной Чумы». Морок развеялся секундой позже, когда пришло осознание: опасности нет. На мертвом Горвете — а в последние месяцы и в бессчетных карманах реальностей, сквозь которые он продирался в Бездне, — внезапные нападения из засады были рутиной выживания.

И рефлексы, вбитые в плоть за эти проклятые годы, вытравливать из себя приходилось с боем.

Даже здесь, в сердце священной рощи, где ему не угрожало ровным счетом ничего.

Хуже того: чутье безошибочно распознало гостью за порогом, отчего друиду стало вдвойне стыдно за собственную дикую паранойю.

— Минуту! — крикнул он, окончательно вытряхивая остатки сна.

Сколько длилось забытье, он не знал: пару суток, не меньше. Для полного восстановления после изнурительного транса над копьем этого было маловато, но тело чувствовало себя неизмеримо бодрее, чем в ту секунду, когда он запечатал руны «Шипа».

Наспех натянув простые штаны и рубаху, он распахнул створку. На террасе стояла Хоуп, сжимая в руках объемистый деревянный короб.

— Я не вовремя? — неловко улыбнулась она.

Как и все, кого он знал до падения в Бездну, девушка успела повзрослеть: старость ее не тронула — она не выглядела даже женщиной средних лет, но угловатый подросток растворился без следа. К тому же от нее веяло пышущим здоровьем и мягким сиянием ранга Вознесения. Прогресс скромный, но Хоуп никогда и не страдала той маниакальной одержимостью, которая требовалась для штурма абсолютных вершин.

Для мирных Ремесленников взрывной рост уровней всегда являлся следствием фанатичного, всепожирающего психоза: единицам вроде Кармен или Биггла удавалось держать безумный темп, но для абсолютного большинства мастеров подобная гонка была противоестественна. Большинство предпочитало размеренную, спокойную жизнь.

— Нет-нет, что ты, — посторонился Элайджа. — Проходи. Будешь чего-нибудь? Кофе, например?

— Спасибо, не стоит. Я просто заглянула узнать, как ты себя чувствуешь. Ну и передать кое-что, — призналась она.

— О, подарки я люблю.

— Заметь: первую часть вопроса ты тактично пропустил мимо ушей, — заметила гостья, переступая порог древесного жилища.

Морщить аккуратный носик при виде спартанского убранства она не стала, хотя повод имелся: Элайджа отлично понимал, что открылось ее взору. При всем величии Прадрева, жилым этот дом не выглядел вовсе — неудивительно, учитывая, что ночевал он здесь за все дни после возвращения от силы раза три.

— Я в полном порядке, — отмахнулся хозяин. — Просто отсыпался после долгой работы в кузнице. Сама ведь ремесленница, должна понимать.

Он жестом пригласил ее присесть на живой диван, выращенный из сплетенных древесных ветвей и устланный упругим мягким мхом. Мебель вышла удивительно удобной, и Хоуп с видимым облегчением опустилась на подушки.

— Собственно, поэтому я и пришла, — начала она. — Вернее, по смежному поводу. Когда ты только вернулся, я не могла не обратить внимания на плачевное состояние твоего гардероба.

Элайджа виновато осклабился:

— Ну да... слегка поистрепался в дороге.

— Это были форменные лохмотья! — припечатала невестка.

— Не спорю. Но в свое оправдание замечу: те дыры, по которым меня носило все эти годы, к дорогой ткани абсолютно беспощадны.

— Справедливо, — смягчилась она. — В общем... держи.

Короб опустился друиду на колени. Откинув крышку, он обнаружил стопки аккуратно сложенной одежды — причем в таком чудовищном количестве, что сомнений не оставалось: шкатулка являлась пространственным артефактом, вмещая в разы больше своего видимого объема.

— Это еще что?

— Твой новый гардероб, — с гордостью улыбнулась портниха. — Не переживай: твои вкусы я помню отлично. Никакой вычурной аляповатости.

— А костюм, который ты сшила мне перед уходом, я до сих пор храню, — заметил Элайджа, выуживая сверток из глубин Тайной петли и бережно протягивая его мастерице.

— О боги, это старье?.. Мне даже неловко, что ты не выбросил эту тряпку, — смущенно протянула она, критически оглядывая швы: — Стежки кривые, ткань грубая... Пустил бы его на ветошь.

— И не подумаю, — твердо покачал головой друид.

Дело было вовсе не в покрое: строгие фраки он не жаловал, да и поводов щеголять в официальном костюме в его жизни выпадало немного. Но эта вещь стала бесценной реликвией — слишком много воспоминаний хранили переплетения нитей: светлых, как пышная свадьба Ламара, и кровавых, как выжженная дотла Бухта Кровавых Скал.

— Я сшила для тебя новые костюмы, — мягко вернула она сверток. — В этом тряпье больше нет нужды красоваться. — Она замялась, нервно поправляя прядь волос: — Надеюсь, обновки придутся по вкусу.

Какое-то время Хоуп сидела молча, теребя пальцами край подола.

— Что стряслось? — нахмурился Элайджа. — Что-то не так?

Она тяжело, с надрывом вздохнула:

— Пустое... Обычные семейные дрязги. Не забивай себе голову.

— Вот теперь мне точно интересно! Выкладывай: мы ведь семья, верно? Я понимаю, что пропадал на тридцать лет, но ты вообще-то вышла замуж за моего племянника.

Хоуп сокрушенно покачала головой:

— Просто мой отец категорически отказывается понимать, как устроен этот чертов мир... Он свято убежден, будто Мигги должен сидеть дома безвылазно и нянчить маленького Эли. Но...

— Постой, — опешил друид. — Вашего сына зовут Эли? В смысле — Элайджа?! И я узнаю об этом только сейчас?!

— Ну... ты в последнее время был слегка... — замялась она.

— Слегка каким?

— Зацикленным на себе, — выпалила девушка на одном дыхании, испуганно округлив глаза: — Не то чтобы мы тебя судили! Все понимают, через какой ад тебе пришлось пройти, и...

— Больно слышать, — скривился он.

— Я не хотела...

Элайджа примирительно вскинул ладони:

— Нет-нет, брось: ты абсолютно права, и я даже спорить не стану. Да, у меня были свои причины... на всё это. Но ты попала не в бровь, а в глаз.

И прямо в эту секунду друид дал себе зарок: выкроить время и заново узнать каждого, кто ему дорог. Прежние робкие попытки сойтись походили на балаган — все разговоры неизменно скатывались к его персоне, а о чужой жизни он толком даже не поинтересовался.

— Дай угадаю: Рон требует, чтобы Мигги осел на печи и изображал примерного семьянина, а племянник рвется махать копьем?

— Он обязан продолжать качаться! — горячо воскликнула Хоуп. — Этот проклятый мир не признает ничего, кроме грубой силы! И Мигги это понимает лучше кого бы то ни было: сидеть на месте нельзя ни дня. Ему нужно брать уровни, шлифовать культивацию! Иначе однажды сюда заявится очередная банда и... и...

— Но ведь я вернулся.

— И надолго ли? — с неприкрытой горечью заглянула она ему прямо в душу. — Мы все безумно любим тебя, Элайджа. Правда любим. Но мы прекрасно знаем: ты не останешься на острове навсегда. Это против твоей природы. Не так ты привык жить.

Она снова пригвоздила его к стенке чистой правдой: с первого дня возвращения с Горвета друида колотила глухая жажда движения, и пламя с каждым днем разгоралось лишь ярче. На Друхморе он задержался на столь долгий срок исключительно ради терраформирования планеты. И стоило убедиться, что Триби справится сам — ноги унесли его в Бездну в ту же секунду.

— Мигги — наш первый рубеж обороны. Если он бросит прокачку...

Элайджа нахмурился:

— Парень взвалил на себя слишком непосильную ношу.

— А кому еще ее нести?! Розабелла сильна, но до полубога ей как до луны пешком. Дозорные Хартвуда справятся с рядовой угрозой, но если нагрянут истинные монстры — нас некому прикрыть!

— А как же Оскар? Курик?

— Курик живет на два дома, а Оскар вечно бродяжничает по диким землям: он возвращается, конечно, но не будь здесь Нары — давно бы с концами осел на фронтире, — призналась она. — Кольт погиб десять лет назад, а уповать на Железный Легион бессмысленно: они придут на выручку, конечно, но...

Элайджа отлично понимал ее страх зависеть от внешних союзников: сколь бы тесно ни переплетались судьбы полиса и священной рощи, единым целым они не являлись. Рано или поздно интересы Железного Берега могли качнуться в сторону врагов рощи: пока в кресле мэра сидел Рамик — союз стоял крепко, но вечным его правление не будет.

— Рон не дурак: уверен, он понимает эти расклады.

— Мой отец — умнейший человек из всех, кого я знаю. Но при этом упрям как сто чертей! Порой эта черта творила истинные чудеса: не будь он столь несгибаемым, я бы не сидела перед тобой — я бы сгнила в лихорадке в первые же месяцы после Падения, — вздохнула девушка. — Но упрямство — обоюдоострый клинок: если ему втемяшится что-то в голову — клещами не вырвешь. Даже когда эта слепота вдребезги крушит отношения с единственной оставшейся семьей.

— Он просто искренне желает добра тебе и внуку.

— Отчего спорить с ним становится лишь больнее: он любит нас всем сердцем. Просто наши взгляды на безопасность расходятся диаметрально.

Элайджа запустил пятерню в косматые патлы:

— Подозреваю, ты пришла просить, чтобы я вправил ему мозги?

— Я очень надеялась на это.

— Так вот зачем этот жест с обновами? Решила подкупить меня ворохом шмоток, как школьницу за хорошую четверть? — хохотнул друид.

Хоуп ответила обезоруживающей улыбкой:

— Мысль мелькала, не скрою. Не про школьницу, конечно... но суть ты уловил.

— Брауни.

— Что?

— Тебе следовало испечь шоколадные брауни: этот подкуп сработал бы во сто крат эффективнее!

— Я портниха, а не пекарь! — фыркнула она. — Да и к тому же одежду тебе сменить требовалось кровь из носу. Особенно если ты собрался в путь: признаешь ты это или нет, но ты — лицо Рощи Хартвуд. Щеголять по свету в виде бродячего оборванца тебе не по чину!

— Но это же мой фирменный стиль!

— Забудь, — отрезала невестка. — И подстричься не забудь.

— Тоже часть образа, — проворчал он.

— Ты просто панически боишься цирюльников.

Элайджа лишь неопределенно повел плечами.

По правде говоря, визита в парикмахерскую он избегал по иной причине: это было еще одно болезненное напоминание о неумолимом беге времени. Последний из тех чудаковатых гномов-брадобреев, с которыми он познакомился сорок лет назад, тихо скончался от старости во время его отсутствия. Да, салон открылся снова, но прежним он уже не будет никогда.

Проклятие долгожителей: пока его Серебряное Тело игнорировало ход веков, простые смертные сгорали под мерной поступью неумолимого хронометра. А те старики и без того не блистали юностью.

Та же участь постигла Кольта и Эссекса — оба полегли, пока Элайджа воевал на мертвом Горвете. Впрочем, судя по трактирным байкам, старина Кольт ушел как истинный триумфатор: прямо в постели в объятиях трех иллитириек. Во всяком случае, помер счастливым — хотя злые языки утверждали, будто именно попытки управиться с тремя темнокожими бестиями разом и свели ветерана в могилу.

— Ладно, поговорю я с твоим отцом, — сдался Элайджа. — И патлы состригу перед отъездом.

— Большего я и не прошу, — просияла девушка, словно задача не стоила выеденного яйца.

Остаток визита прошел за легкой житейской болтовней: говорили о шитье, о новостях в городе и, главным образом, о материнстве. Как любая мать, Хоуп души не чаяла в своем первенце: маленький Эли едва встал на ноги, но уже проявлял незаурядные таланты к магии. Рассказы невестки согревали душу, но бесконечно рассиживаться за чаем времени у нее не было.

Проводив гостью, друид сполоснулся под душем, натянул свежие штаны и взял курс на Железный Берег.

Оборачиваться в исполинского Змея Мироздания он не стал: просто широкими дугами заскользил над проливом, отталкиваясь подошвами от ступеней «Шага по Облакам», чтобы не мочить ноги. Зарядов с избытком хватило до самых городских причалов.

Его явление ажиотажа не вызвало: жители давно привыкли к гостям с острова друидов. В порту кипела привычная деловая суета, и на косматого детину в простом холщовом платье никто даже не обернулся.

Так же спокойно он миновал центральные проспекты — разве что городская стража на перекрестках провожала его цепкими взглядами исподлобья: неудивительно, учитывая, что выглядел путник диковато, словно за душой у него не звенело ни единого медного гроша.

Проигнорировав вояк, Элайджа свернул к цирюльне. Заведение стояло на прежнем месте, вот только фасад успели перелицевать до неузнаваемости: вместо скромной деревянной вывески глаз встречала филигранная резьба по камню, безупречно вписавшаяся в пафосный облик респектабельного квартала.

Внутри перемен оказалось еще больше.

От скромной цирюльни не осталось и следа: перед глазами раскинулся элитный салон красоты, где порхали полдюжины мастериц. Львиную долю клиентуры составляли ухоженные дамы самых разных рас — пестрый срез нового населения Железного Берега, — хотя мелькала и пара франтоватых господ.

У входа его встретила молоденькая гоблинша в строгом фартуке:

— Чем могу помочь, сэр?

— Э-э... подстричься бы.

— Есть предпочтения по мастеру?

Элайджа пожал плечами:

— К любому свободному.

Хотя в эту самую секунду в душе шевельнулось малодушное желание дать деру: удушливый аромат шампуней, масел и ароматических эссенций бил в ноздри набатом, бесконечно далеко отстоя от запаха трубочного табака старой мужской цирюльни. Но отступать было поздно — особенно когда приветливая администраторша уже вела его в дальний зал к креслу мастера.

Стилистом оказалась дородная женщина, живо напомнившая друиду сотни парикмахерш из его далекой досистемной юности: невероятно разговорчивая, но при этом знающая свое ремесло на ять.

Она даже уломала его на обработку огрубевших пяток и обломанных ногтей на руках — процедура, к великому изумлению самого Элайджи, принесла неожиданное, почти детское блаженство.

Спустя час он шагнул на улицу с аккуратно подровненной бородой, безупречно остриженными волосами и таким ощущением свежести, словно сорвал джекпот в миллион золотых. Сказывался классовый навык мастерицы — не столько физическое исцеление, сколько мягкий эмоциональный контур, снимавший стресс и даривший кристальное умиротворение.

Ощущение было настолько пьянящим, что друид едва не выкинул из головы предстоящую задачу.

Но волшебство рассеялось быстро: впереди маячил тяжелый, выматывающий разговор со стариком Роном.