Элайджа неловко поправил Пояс Дикого Ревенанта, проворчав:

— Что-то я не уверен в этом наряде.

Поймав свое отражение в ростовом зеркале, он увидел стоявшего позади Аттикуса, скрестившего мощные мускулистые руки на широкой груди:

— А по-моему, сидит как влитой.

— Да понятно, что сидит, — пробормотал друид.

В системных артефактах крылся один несомненный плюс: стоило привязать вещь к душе, как броня сама безупречно подгонялась под анатомию владельца. И Облачение Дикого Ревенанта исключением не стало: латы облегли стан так, словно их шили по индивидуальным меркам лучшие портные столицы.

— Я говорил вовсе не о размере, мой друг.

— Знаю.

Объективно говоря, Элайджа не мог не признать: доспех выглядел впечатляюще. Даже внушительно. Шоссы оказались свободнее, чем он предполагал — ткань не пузырилась парусом, но легкий мешковатый объем бросался в глаза из-за того, что штанины заправлялись в обмотки на середине икр. Нагрудник, напротив, сидел в обтяжку, хотя друид уже проверил: движения броня не сковывала ни на йоту.

Но больше всего раздражал пояс.

Приходилось скрипя сердце соглашаться: широкий кожаный корсет безупречно вписывался в общий стиль. Изумрудная лоза рун выглядела сдержанно, но идеально перекликалась с узорами на остальных элементах сета — особенно если выпустить «Корону Власти» и явить миру ветвистые рога. Зеленое пламя пульсировало вдоль тисненых побегов, рождая ауру такого первобытного ужаса, какой Элайдже без смены облика прежде и не снился.

Для полной картины не хватало лишь могучего посоха в руках.

И всё же комплект вызывал глухое отторжение — и дело было не только в дурацком поясе. Сет изначально ковался для друидов, лишенных рощи. А Элайджа был слишком далек от того, чтобы забыть ледяное одиночество в Бездне, когда его связь с родной землей висела на волоске. Доспехи до боли живо бередили эту незажившую рану — особенно теперь, когда комплект собрался воедино.

К счастью, рога проступали лишь по его прямой воле. Иначе он давно бы сгрузил эту пафосную сбрую на дно инвентаря.

Но отрицать чудовищную боевую мощь сета было глупо: в сумме Облачение Дикого Ревенанта отсыпало почти семь сотен очков к характеристикам! И сколь бы колоссальным ни выглядел этот приток сырой силы, он мерк перед целой россыпью пассивных навыков. А уж усиленные сет-бонусом «Синергии», свойства раскрылись на полную катушку, превратив комплект в бесценное сокровище.

Повернувшись к зеркалу боком, друид бросил взгляд на мерцавшую за спиной «Мантию Химеры». Ткань была настолько невесомой, что он то и дело забывал о ее существовании. Но забывай не забывай, а польза от плаща оставалась грандиозной: одна лишь «Химерическая Защита» спасала его шкуру бессчетное количество раз. Не говоря уже о втором свойстве, методично разгонявшем показатель Регенерации при каждом пропущенном ударе.

Единственной несменяемой безделушкой на теле оставался «Змеиный Тотем», висевший на шее. Скромный амулет не блистал драгоценными камнями и горами характеристик не баловал. Зато продлевал действие всех наложенных друидом недугов и периодического урона на добрых 15% — колоссальная прибавка к общей боевой мощи, пусть в пылу схватки она и работала незаметно для глаза.

В который раз кольнуло сожаление об утраченной косе. Он владел тем оружием от силы год-два, но потеря резанула по сердцу глубоко.

Друид тряхнул головой. Рано или поздно он вытешет себе замену. Часть души корила за то, что он не озаботился этим вопросом во время стоянок на Горвете, но тогда руки не доходили из-за бесконечных строек и возни с беженцами. К тому же львиную долю времени он проводил в звериных формах, где отсутствие деревяшки в руках вообще никакой роли не играло.

Но теперь, вернувшись на Землю, где приходилось ходить на двух ногах среди обычных людей, он остро скучал по тяжести верного древка в ладони.

— Ты в порядке? — окликнул Аттикус, выдергивая друга из оцепенения.

— Прости, — вздохнул Элайджа, развеивая призрачные рога и запуская пальцы в спутанные волосы. — Накатывает иногда. Издержки слишком долгого одиночества.

— Ты не обязан быть один.

— В смысле?

— Одиноким. Тебе незачем тащить этот груз в одиночку. Мы с Селеной будем счастливы принять тебя в нашем доме. Особняк огромный: целое крыло будет в твоем полном распоряжении. Дети в тебе души чаять не будут.

Дети.

Очередной болезненный укол, напоминавший о том, как далеко вперед убежал мир: все вокруг успели устроить свои жизни. У того же Аттикуса дома звенел смехом целый выводок ребятишек — и даже один внук успел появиться на свет.

Полноценная, большая семья.

Даже у Мигеля с Хоуп недавно родился первенец.

По всем меркам старого мира это должно было случиться куда раньше, но пара сознательно тянула до тех пор, пока племянник не закрепится на полубожественном ранге. Играло ли роль то, что обоим перевалило под полтинник? В новых реалиях — ни малейшей: теперь даже простые смертные запросто разменивали вековой рубеж. Век же вознесенных и полубогов измерялся столетиями — и это без учета фундамента культивации.

— Похоже, полтинник теперь как двадцать лет, — пробормотал себе под нос друид.

— Что ты сказал?

— Да так, мысли вслух. Но нет, Аттикус: при всей моей искренней благодарности за предложение — у меня впереди гора неотложных дел. Да и сидеть взаперти в каменных мешках городов — совсем не мое. Но всё равно спасибо. Это дорогого стоит.

— О чем речь, друг мой! — зычно отозвался купец, от души хлопая тяжелой ладонью по его плечу. — Но ты ведь разделишь со мной ужин перед отбытием, правда?

Элайджа осклабился:

— Еще бы!

Сбросив боевое облачение, друид облачился в свободную повседневную одежду, после чего они с хозяином «Агоры» двинулись в один из лучших ресторанов города. А уж судя по габаритам Аттикуса, в вопросах чревоугодия его вкусу можно было доверять с закрытыми глазами.

Репутацию заведение оправдало на все сто.

— Всегда питал слабость к греческой кухне, — блаженно протянул Элайджа, отправляя в рот очередной кусок клефтико — нежнейшей баранины, запеченной до тающего состояния с чесноком, лимоном, душистым орегано и картофелем. На вкус мясо было божественным, а пахло и того краше.

— Потому что у тебя отменный вкус, друг мой! — громогласно расхохотался Аттикус, перекрывая гул переполненного зала.

Купеческое радушие неизменно приковывало к их столу все взгляды, но для шумного Аргоса подобная экспрессия была в порядке вещей: греки относились к трапезе как к священному празднику жизни — подход, который Элайджа разделял целиком и полностью, особенно когда блюда выходили столь безупречными.

Следом официанты подали десерт — сочнейшее галактобуреко с нежнейшим заварным кремом под хрустящим тестом филло, окончательно покорившее вкусовые рецепторы друида.

А затем полилось рекой спиртное.

В этом новом мире крылась одна любопытная деталь: несмотря на запредельные параметры Телосложения у большинства выживших, способов надраться в стельку хватало с избытком. Вокруг алкоголя выстраивались целые классовые ветки, а системные Пивовары и Дистилляторы знали свое ремесло на ять.

В итоге застолье закружило Элайджу настолько, что в какой-то момент сознание попросту погасло.

Наутро он продрал глаза с раскалывающейся головой и такой всепоглощающей ломотой во всем теле, что вытравливать похмельный дурман пришлось непрерывным тридцатиминутным сеансом самоисцеления.

Долгий горячий душ окончательно вернул мысли в порядок. В какой-то момент бурной ночи его доставили в роскошный особняк Аттикуса — к счастью, дотащили аккурат до кровати в гостевой спальне, а не бросили бревном на пороге.

Чего нельзя было сказать о самом хозяине дома.

Спустившись вниз, друид обнаружил Купеческого Принца распластанным на мозаичном полу парадного холла: уткнувшись косматой бородой в холодный мрамор, купец глухо стонал, пока по его туше с гиканьем скакала банда малолетних сорванцов.

Завидев гостя, хозяин скосил заплывший глаз и хрипло выдавил:

— Прикончи меня, друг мой... просто добей на месте.

Детишки же без малейшей пощады продолжали истязать несчастного родителя: от малявок лет трех до сорванцов под десяток — все с азартом использовали двухметрового полубога в качестве живого турника. Сжалившись над товарищем, Элайджа сотворил единичное «Цветение Природы», чьей мягкой волны хватило, чтобы начисто выжечь остатки тяжелого угара.

Взревев разъяренным медведем, Аттикус рывком поднялся на четвереньки. Малышня вцепилась в складки его халата мертвой хваткой, ответив оглушительным визгом и отчаянно пытаясь повалить ожившего великана обратно.

— Вечно он с ними чересчур груб, — раздался за спиной мелодичный женский голос.

Элайджа обернулся: рядом стояла Селена. Годы не тронули ее редкой красоты, разве что в уголках глаз залегла привычная материнская тревога. Женщина с улыбкой протянула друиду дымящуюся кружку с ароматным, крепким кофе.

Приняв угощение с искренней благодарностью, он усмехнулся:

— По-моему, они в полном восторге.

Она лишь сокрушенно покачала головой:

— Вечно набивают синяки и шишки. Этот увалень наивно полагает: раз в доме круглосуточно дежурит штатный Целитель... — Селена тяжело вздохнула: — Впрочем, не забивай себе голову. Если мужик к сорока годам не поумнел — надеяться не на что. — Женщина мягко коснулась его плеча: — Я безумно рада, что ты вернулся, Элайджа. Аттикус перенес твою пропажу тяжелее всех нас. Первые годы... что ж, ему пришлось несладко. Отчасти по собственной вине: паршивые контракты, слепое доверие проходимцам... Но он ни на секунду не переставал твердить, что ты вернешься. Даже когда весь мир похоронил тебя — он стоял на своем.

— Он верный друг.

— Он хороший человек.

С этим вердиктом Элайджа спорить не стал: правота слов звенела сама собой, пока Аттикус с громогласным хохотом боролся с целой кучей-малой из собственных отпрысков. На миг друид поймал себя на странной мысли: каково это — быть отцом? Хватит ли в нем самом душевной щедрости? Сможет ли он когда-нибудь принести собственную свободу в жертву воспитанию детей?

Возможно.

Окажись рядом правильная женщина.

Гробовое молчание Сэди тяжелым камнем лежало на сердце, пусть он и гнал эти мысли прочь. Часть души рвалась сорваться с места, разыскать ее в пустошах и потребовать ответов лицом к лицу. Но гордость шептала иное: будь он ей по-настоящему дорог — она примчалась бы в Рощу Хартвуд в ту же секунду, как до ушей долетели первые слухи о возвращении Избавителя.

Но она не пришла.

И, быть может, не придет уже никогда.

Элайджа тихо выдохнул:

— Я рад, что он счастлив.

Селена кивнула, и пару минут они молча стояли рядом, не спеша прихлебывая кофе и наблюдая за семейной потасовкой на ковре. Но время не ждало: друид знал, что пора выступать.

Поймав короткую передышку в детской возне, Элайджа подозвал Аттикуса и объявил, что выступает в поход. Само собой, купец попытался встать поперек дороги:

— В этом нет никакой нужды! Ты не обязан работать жандармом для всего белого света.

Друид пожал плечами:

— Я не собираюсь наводить порядок во всем мире. Я иду преподать урок.

— Какой еще урок?

— О том, что безнаказанно топтать дикую природу и резать ее хранителей не позволено никому. Спустим мы это с рук хоть на один день...

— Это стряслось десять лет назад!

— Плевать, сколько лет прошло! Что произойдет, когда этому Олафу Брюнеру вздумается оттяпать что-нибудь у Рощи Хартвуд? Он вспомнит прошлый удачный набег. Вспомнит друидов, которых до сих пор гноит в кандалах. Вспомнит легкую добычу и полное отсутствие расплаты! — жестко отчеканил Элайджа. — Вот ради чего я иду туда, Аттикус. Это предупреждение. В точности как когда-то Бухта Кровавых Скал. Весь мир должен четко уяснить: я вернулся — и я крайне недоволен тем бл...дством, которое здесь развели в мое отсутствие.

— Тебе ответят войной.

— Не ответят — если я сделаю всё чисто, — холодно парировал друид.

Размениваться на полумеры он не собирался: в этом не было никакого смысла. Удар будет молниеносным, сокрушительным, и в живых останутся лишь единицы.

— Он полубог, Элайджа. И судя по Переписи, он сильнее тебя.

Друид коротко, едко усмехнулся:

— У него выше уровень. Но не сила. Это две большие разницы.

В конце концов, если он в одиночку вырезал верхушку чудовищного Синода на Горвете, то уж как-нибудь скрутит шею выскочке, чье имя даже не фигурировало в глобальных рейтингах до его ухода: до своего падения в Бездну Элайджа об этом атамане слыхом не слыхивал, да и в штурмах Первородных Царств Брюнер, судя по всему, не светился вовсе.

Нет. Друид знал наверняка: этот мясник ему не ровня.

Шагнув ближе, Элайджа крепко сжал плечо старого друга:

— Это необходимо сделать. И в конечном счете эта кровь спасет тысячи жизней.

Довод звучал разумно, вот только истинная причина лежала неизмеримо глубже: затаившийся внутри дракон яростно расправлял крылья, требуя утвердить свое абсолютное доминирование и разорвать любого, кто посягнул на его территорию.

И на сей раз Элайджа был готов выпустить зверя на волю без малейших колебаний.