Роща Хартвуд разрослась, и с каждой секундой продолжала неудержимо шириться дальше. Элайджа ощущал всё это собственным естеством: сам остров, дочерние рощи, переплетение корней — каждую травинку. На мгновение накатившая лавина чувств оглушила его настолько, что исполинский змей замер на месте, покачивая радужными кольцами в вышине.

Затем он опустил взгляд на белую полярную сову, только что выпорхнувшую из крон. В птице сквозило нечто странное. Что-то едва уловимое, но в то же время безошибочно узнаваемое.

И тут до него дошло.

Сова была вовсе не птицей. Перед ним парил еще один друид — в паре уровней от рубежа Вознесения, если чутье не подводило.

— Хм, — пророкотал он, и голос колосса прокатился раскатистым громом над зеленым пологом. — А ты новенький.

Он впервые за долгие месяцы разомкнул уста, и слова вырвались хриплым утробным рокотом, иссушенным вековой жаждой. Но заговорить вслух было несказанным блаженством — истинным катарсисом после всего кошмара, пережитого в пустоте.

Элайджа не знал, сколько времени отмерили его скитания по проклятой изнанке миров. Знал лишь одно: минуло столько месяцев, что запасы провизии давным-давно подошли к концу. Враги попадались не на каждом шагу, но драться за жизнь приходилось чаще, чем хотелось вспоминать: то безумный странник в капюшоне, атаковавший без предупреждения, то чудовищные аберрации, сумевшие вырваться из собственных измерений.

Чаще всего единственным спасением оставалось бегство.

К счастью, «Облик Змея Мироздания» подходил для побегов идеально. Уступая большинству встреченных титанов в чистой мощи, в искусстве скольжения сквозь небытие новая форма друида не знала равных. Прочие твари двигались в пустоте со скрипом и угнаться за юрким змеем попросту не могли.

Только благодаря этой верткости он и уцелел.

Пока Элайджа следовал вдоль тонкой нити связи между Триби и Мировым Древом, нападения становились всё более частыми и яростными. В редкие часы затишья между засадами друид осознал: эта бешеная плотность атак — добрый знак. Она кричала о том, что он наконец-то приближается к Девяти Царствам, дремавшим под сенью священных ветвей.

Ближе к дому.

И он рвал вперед, сокрушая любые преграды на пути. Будь то голодные спазмы в животе или могущественные чудовища — друид пробивал коридор с прямолинейным упорством стенобитного тарана.

И всё же он столько раз балансировал на волосок от небытия, что дыхание близкой смерти попросту перестало пугать. Это стало привычной рутиной.

Не раз ему приходилось нырять в относительно безопасные миры, лишь бы залатать дыры в плоти. Но подолгу он не задерживался: прохлаждаться не позволял пустой желудок. Случалось перекусить плотью подвернувшихся монстров, но большинство таких трапез заканчивалось тяжелым отравлением — не от яда, а оттого, что чужеродная биология строилась на совершенно иных фундаментальных законах, и смертный организм не мог переварить чужой эфир.

Хорошо хоть крупицы питательных веществ усваивались, да и вода в большинстве измерений по свойствам напоминала земную, спасая от мучительной жажды. Пусть глотать ее было противно до тошноты, а тело сотрясала затяжная слабость.

Элайджа упорно шел по следу, пока тонкая нить не уплотнилась в настоящую, пульсирующую лей-линию. Поток эфира взревел с такой мощью, что выдерживать его давление стало невозможно, поэтому змей заскользил чуть выше энергетического русла — пока перед взором наконец не проступило то, что он уже не чаял увидеть в этой жизни.

Роща.

Его родной остров.

Дольше, чем хотелось признавать, он просто оцепенело смотрел на знакомый берег сквозь шов между реальностями. Умей Змей Мироздания плакать — чешуйчатые щеки залили бы слезы. Но единственным свидетельством захлестнувшего облегчения стала лишь спазматическая тяжесть, сдавившая грудь.

Вспоров пространство, он вывалился в небо над лесом — и нос к носу столкнулся с юным анимистом.

К чести парня, тот не бросился наутек. Да и слова вымолвить не посмел: просто завис на взмахах крыльев, мелко дрожа всем пернатым телом.

— Ну ладно, — пробормотал Элайджа, сбрасывая колоссальную форму.

Возвращаясь в человеческое тело, он расправил редко используемые изумрудные крылья. Они достались ему еще во время закалки ядра в Расколотой Короне, но поводов пускать их в ход почти не находилось: зачем планировать на бутафорских перьях, когда в арсенале есть две полноценные летающие формы?

Плавно скользя на мерцающих призрачных крыльях сквозь густые кроны, он с изумлением разглядывал открывшуюся панораму: Нертус явно даром времени не терял, обустраивая остров. Под листвой раскинулся целый город из живых древесных домов! Жилища были выращены прямо из плоти гигантских деревьев-колонн и соединялись ажурными подвесными мостами из крепких лиан.

Внутреннее чутье подсказывало, что за время его отсутствия население оазиса совершило колоссальный демографический скачок: под кронами обитало около пяти тысяч человек. Связь с Сердцем Рощи доносила, что подавляющее большинство поселенцев обладало средним или высоким сродством к дикой природе, хотя попадались и подлинные самородки.

Вроде того же юного анимиста, что остался в небесах.

Но слаще всего было другое: Элайджа различил знакомые искры душ. Нертус был здесь — и судя по тому, как замерли молодые послушники, древний сприггант вел занятия прямо посреди лесной поляны. На побережье вспыхнула аура Нары. Мигель гостил у Биггла, и оба уже со всех ног неслись к центру острова, стремясь разгадать причину внезапного буйства природы.

А дальше лежали владения Железного берега.

Их друид тоже ощущал, с облегчением отметив: Печать Власти Рамика стояла столь же нерушимо, мягко экранируя столичный шум от его восприятия. И слава богу: вникать в мысли сотен тысяч горожан желания не было вовсе.

Чего нельзя было сказать о дочерних рощах — вокруг большинства жизнь текла спокойно и безмятежно. За исключением форпоста в Аргосе, который почему-то ощущался неизмеримо дальше остальных — связь дотягивалась, но походила на попытку разглядеть силуэты сквозь закопченное стекло.

Пробив нижний ярус ветвей, Элайджа увидел священную поляну.

И на сей раз слезы сдержать не удалось.

Горячие капли чистейшей радости обожгли щеки, пока он плавно опускался вниз. Босые ступни мягко коснулись рыхлой, влажной земли — той самой родной почвы, которую он когда-то принимал как должное. Волна щемящего покоя и абсолютного счастья накрыла с головой, подкосив колени. Слов не находилось. Ни единой мысли не осталось в голове, способной выразить эту бурю чувств — оставалось лишь повалиться спиной на траву и раствориться в благословенном чуде родного дома.

Первым напоминанием о том, что он здесь не один, стал звонкий собачий лай.

Приподнявшись на локтях, друид увидел знакомый силуэт, стрелой летевший через поляну.

Вернее сказать — скользивший по воздуху над травой: лапы Эскобара даже не касались земли.

Пес врезался в Элайджу подобно пылающей ракете, доказав, что собственную прокачку не забрасывал ни на день. Друид кувырком улетел на спину — и не только от кинетической силы тарана, сколько от нахлынувшего восторга, — тут же ощутив на щеках шершавый горячий язык. Очередной перелай возвестил о приближении остальной своры Оскара.

И секунду спустя Элайджу с головой погребло под шелковистым ковром из теплой шерсти.

Стая за прошедшие годы заметно разрослась: больше двух десятков псов — среди которых неуклюже путались совсем молодые щенки — живым клубком облепили хозяина рощи. И в этот миг друид с пронзительной ясностью осознал, как отчаянно тосковал по этому теплу. Память всколыхнула долгие месяцы в Стихийном Водовороте, где единственной отрадой оставались Оскар и его верные псы. Вспомнились прежние питомцы.

Вспомнился Фримонт.

Но ярче всего вспыхнуло осознание того, сколько простых радостей он упустил с того дня, как шагнул в Лабиринт Мертвых Богов. Тысячи мелочей: преданные звери, густой запах прелой хвои, шелест исполинских дубов, птичий щебет и стрекот цикад.

Друхмор подобрался к этому идеалу вплотную. К моменту расставания оазис Триби дышал полной грудью, но подобные чудеса не рождаются за пару жалких десятилетий. На такое преображение требуются века.

— Ты вернулся.

Элайдже не нужно было поднимать глаз, чтобы узнать подошедшего: даже не ощущай он ауру псаря сквозь древесные каналы, присутствия своры хватило бы с избытком.

С трудом отстранив скулящих псов, друид сел на траве:

— Вернулся.

— Хорошо. Я знал, что ты придешь. Нара будет рада.

Не успел Элайджа ответить на невозмутимое приветствие Оскара, как кусты с треском раздвинулись, пропуская спешащих соратников. Первым на поляну шагнул Нертус, колоссально раздавшийся за прошедшие годы: ростом сприггант вымахал футов под двадцать, но куда внушительнее выглядела его богатырская стать. Могучий торс-ствол дышал несокрушимой монолитностью. Если прежде он напоминал гибкий молодой побег, гнувшийся от любого порыва, то теперь предстал исполинским вековым дубом, способным устоять посреди свирепого урагана.

Следом выбежала Нара: девушка почти не изменилась со дня их прощания — всё то же ладное, гибкое смуглое тело, покрытое затейливой вязью лазурных спиралей. Разве что копна снежно-белых волос спускалась ниже, чем помнилось.

А затем из-за стволов показался Мигель, за которым тяжело поспевал Биггл.

Гном задыхался как загнанная лошадь — явно запустил кардиотренировки в последнее время. А вот племянник дыхания не сбил вовсе: невзирая на бешеный спринт через весь остров, грудь юноши вздымалась мерно и ровно.

Но именно его облик безжалостно показал Элайдже, какая бездна времени осталась за спиной.

В день расставания Мигель был еще зеленым подростком семнадцати-восемнадцати лет от роду, едва успевшим примерить свой первый боевой класс.

От того мальчишки не осталось почти ничего.

Перед друидом стоял взрослый, матерый муж: высокий, широкоплечий, словно сошедший со страниц древних легенд об идеальных Воинах. Да он им и являлся, судя по ауре несокрушимой власти, клубившейся вокруг его фигуры подобно грозовой туче. Челюсть заострилась, подбородок дышал гранитной решимостью.

Черты лица Мигель явно унаследовал от Кармен, но стать, гордая осанка и манера держаться до боли напоминали погибшую Алиссу.

Что было более чем справедливо с учетом того, какой след оставили в его судьбе обе матери.

Впрочем, из-за того, насколько сильно законы долголетия Мирового Древа изменили биологический возраст смертных, точно определить года племянника не получалось. На вид ему можно было дать лет двадцать пять, но глаза кричали об ином: в глубине зрачков залегла тяжелая печать пережитых битв и вековой усталости. Это знание в купе с уверенностью, что на Горвете утекло куда больше десятилетия, подсказывало: Мигель был неизмеримо старше, чем казался со стороны.

Отодвинув ластящихся собак, Элайджа поднялся на ноги. К счастью, во время последнего привала он успел натянуть на себя подобие одежды — хотя назвать эти лохмотья нарядом язык не поворачивался. Ничто из дорожного гардероба не пережило скитаний по пустоте, и текущие штаны с туникой не стали исключением: ветхая ткань свисала истрепанными полосами, едва прикрывая самое необходимое.

Вдобавок спутанная борода и длинные патлы висели клочьями — наследие бесчисленных битв и отсутствия ухода. Да и выглядел он так, будто не ел несколько месяцев кряду. Кем, строго говоря, и являлся.

Словом, зрелище он представлял собой дикое.

Он провел десятилетия на зачумленном обрубке мира, после чего прошагал неисчислимые годы сквозь ледяной ад изнанки бытия. Так что свой жуткий вид друид заслужил сполна.

Какое-то время поляна тонула в оглушительной тишине: друзья молча пожирали глазами вернувшегося предводителя. Наконец Мигель нарушил молчание простым, дрогнувшим вопросом:

— Это... правда ты?

— Я, — единственное, что сумел выдавить пересохшим горлом Элайджа. — Сколько меня не было?

Ответа он не получил: Мигель рванул вперед, буквально сбив дядю с ног. Секундой позже сильные руки сомкнулись на плечах друида, сдавив ребра в сокрушительном медвежьем объятии. И лишь тогда Элайджа понял, что племянник беззвучно рыдает, уткнувшись в его плечо.

— Мы говорили им, что ты жив... Мы твердили всем вокруг! Никто не верил... — глухо, задыхаясь от слез, шептал воин. — Ни одна живая душа не верила, что ты вернешься!

Элайджа сжал племянника в ответ с той же яростной силой, начисто забыв о собственном вопросе в шквале захлестнувших эмоций. В это краткое мгновение казалось, будто он обнимает сразу всех, кого когда-либо оставил за спиной. Всех, кого потерял на тернистом пути: родителей, дорогую сестру Алиссу, оставленного во тьме Триби, Кармен, любимую Сэди...

Всех до единого.

Это было прекрасно.

И впервые за долгие, неисчислимые годы друид почувствовал, как напряжение отпускает измученную душу. Окончательно, без остатка и без оглядки на врагов.

Он наконец-то был дома.