— Кажется, до меня наконец кое-что дошло, — обратился Элайджа к Триби.

В кои-то веки вокруг не было ни души: ни сектантов-поклонников, ни Джасай’и. Только друид и его дерево — всё в точности как в старые добрые времена.

— Тебе этого, конечно, не понять, но от людей принято ожидать роста. Перемен. Причем не таких, как у тебя: ты-то растешь буквально, физически. А вот у людей взросление почти всегда происходит в голове.

Он не спеша обошел исполинский ствол, проводя пальцами по причудливой поверхности, где древесная кора плавно перетекала в граненый хрусталь. Кое-где приходилось перешагивать через узловатые корни, вздымавшиеся над землей, но в остальном почва под босыми ногами была мягкой и рыхлой. С цветка на цветок с тихим жужжанием порхали шмели, в кроне звенели птичьи трели. Вдали даже слышался стрекот, до боли напоминавший сверчков, а в сумеречном воздухе кружились светлячки — каким-то непостижимым образом в точности повторявшие земных сородичей.

— Но штука вот в чем, Триби: этот рост ни черта не линейный, — продолжал друид. — Нам всем наивно кажется, будто мы постоянно движемся вперед. Что мы либо лучше, либо хуже себя вчерашних. Только в жизни всё устроено иначе. Я со счета сбился, сколько раз в итоге оказывался ровно в той же точке, с которой начинал. И даже сделав шаг вперед, я потом скатываюсь назад и заново веду те же самые битвы.

Он похлопал ствол ладонью, словно только что вывел величайший закон мироздания:

— Но в этом-то вся и соль. Наша жизнь куда более циклична, чем нам хочется признавать. Это не прямая стрела, понимаешь? Скорее уж спираль, которая то и дело закладывает петли и возвращается на круги своя. Или что-то вроде того.

Элайджа усмехнулся:

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, Триби: а как же арки персонажей? Так вот — в реальной жизни их попросту не существует. Не бывает так, как в кино, где всё красиво, гладко и логично подведено к финалу. Нас с детства приучили ждать подобного, потому что именно так обычно и рассказывают сказки. Но к реальности это не имеет никакого отношения. Люди — жутко непоследовательные создания, приятель. Мы сотканы из дурных привычек и перемены органически не перевариваем. Сам всё увидишь, когда подрастешь.

Триби, как и водилось, промолчал.

Потому что был деревом — о чем Элайджа временами напрочь забывал.

С того дня, как он позволил досаде из-за классового выбора Бенедикта взять верх над разумом, утекло несколько месяцев. За это время эмоции улеглись, позволив признать, насколько несправедливой и мелочной была его вспышка. Да и сам он, положа руку на сердце, нагородил кучу беспочвенных иллюзий насчет чужой эволюции.

Легко было вообразить «Мастера Измерений» панацеей от всех бед, но в действительности никто из них не знал о скрытых механиках ничего, кроме скупых строк системного описания. Спросить совета было не у кого, векового наследия за спиной не стояло. Как и Элайдже, Бенедикту приходилось пробивать собственную тропу вслепую, мирясь с неизбежной неопределенностью, уйти от которой не мог ни один практик.

Вернувшись в Друхмор, Элайджа нашел в себе силы извиниться перед чернокнижником за ту сцену. Бенедикт, разумеется, отмахнулся — мол, пустяки, проехали, — но в этом сквозила простая вежливость: друид прекрасно понимал, что сморозил глупость.

За прошедшие месяцы Элайджа успел распланировать следующий этап великого терраформирования. Очередное мегалитическое кольцо предстояло заложить в тысячах миль отсюда, причем оно аккурат разрезало границу между сушей и океаном. Логистических проблем такая стройка сулила немерено, но решение сложнейших инженерных задач приносило странное, почти медитативное успокоение.

Параллельно он методично зачищал внутреннее пространство замкнутого пояса. Местные твари были чудовищно ослаблены аурой трилитов, но это лишь делало охоту чуть менее хлопотной: само их поголовье оставалось столь колоссальным, что на полное истребление скверны уйдут долгие годы.

Элайджа не бросал зачистку, хотя теперь выходил на промысел короткими набегами: снова проваливаться в слепой транс бойни не хотелось. Хватит с него.

И всё же труды принесли плоды: системная шкала щелкнула, вытолкнув его на 274-й уровень. Столь стремительный рывок лишь лишний раз доказывал, насколько безумные требования выдвигала Система на рубежах Первой Стены. Впрочем, друид отдавал себе отчет: нечто подобное ждет его на последних пяти уровнях перед тремя сотнями и четырьмя сотнями — на Второй и Третьей Стенах соответственно. А финальные двадцать пять уровней перед божественным возвышением и вовсе величали Великой Стеной.

Предвкушения эти барьеры не вызывали, хотя долгое топтание на пороге полубожественного ранга стало неплохой закалкой на будущее.

Так или иначе, эти рубежи маячили далеко впереди — ломать над ними голову не придется еще долгие годы. Прямо сейчас оставалось лишь уповать на то, что планка 275-го уровня разродится свежей способностью — хотя бы ради того, чтобы разбавить удушающее однообразие бытия.

Впрочем, перепахивание Горвета приносило к его порогу не только системный опыт, но и новые заботы. Или проблемы — подумал друид, покосившись на горизонт, где смутно угадывались очертания Мьякейна.

Город заметно разросся — как территориально, так и по плотности населения. Отчасти сказывался долгожданный покой: обретя безопасность, переселенцы устроили настоящий демографический бум. Но главной причиной демографического скачка послужило другое: спустя всего пару недель после схватки с неубиваемой морской тварью флотилия Фурика прибила к берегу новую партию беженцев.

Сам Элайджа с Мореходом словом не перемолвился, но, по словам Зека, эти люди бежали из самого Италона. Обезглавленная гибелью Синода столица моментально скатилась в первобытный хаос. Улицы превратились в зону боевых действий: враждующие группировки резали друг друга за крохи власти, вынуждая мирных жителей бросать всё и спасаться бегством.

Каким-то образом — скорее всего, от языкастого Фурика — они проведали о существовании Мьякейна. То ли от глухого отчаяния, то ли от робкой надежды беглецы перемахнули через гиблые пустоши и вымолили у Мореходов переправу через бушующий океан.

Элайджа понимал: выжили они лишь потому, что его подводные кольца стянули на себя всю глубоководную нечисть. Не будь этой неизбывной приманки, монстры разорвали бы суденышки в щепки на первом же переходе.

По большей части пришельцы влились в общину без лишнего шума. Но везде, где в одну кучу сбивалось столько народу, неизбежно начиналось брожение: в городе уже пустил корни бодрый криминальный элемент, обещавший со временем лишь набрать жирок.

И это не говоря о вечно недовольных диссидентах и горлопанах, каждый из которых спал и видел, как обустроить власть по собственному разумению.

К счастью, разгребать эту муть Элайдже не требовалось. Пока переселенцы свято чтили границы Друхмора, ему было глубоко плевать на их возню. Но переступи они черту — и разговор будет предельно коротким.

Закончив осмотр прикорневой зоны, друид взмыл к пышному пологу и устроился на одной из ветвей. Откинувшись на кору спиной, можно было почти поверить, что он снова дома.

Вот только воздух был другим.

Конечно, преображение Друхмора и окрестных равнин казалось абсолютным, невозможным чудом. Жизнь вцепилась в породу мертвой хваткой, и чтобы выкорчевать ее, понадобится глобальный катаклизм. Но во всем этом великолепии сквозила тонкая, едва уловимая новизна, отличавшая оазис от той же Земли. Сады больше не казались искусственными, но всё еще выглядели... временными. Словно рисунок цветным мелом на асфальте рядом с монолитной каменной статуей.

Пройдет не один век, прежде чем Триби настоится и вдохнет в эти просторы дух подлинной старины.

Время.

Именно оно являлось тайным ингредиентом всех его замыслов, вот только отмерялось оно столетиями и тысячелетиями. От осознания этих масштабов Элайджа чувствовал себя крошечной букашкой — муравьем, вознамерившимся насыпать курган размером с Эверест.

Он пролежал среди хрустальной листвы долгие часы, прежде чем наконец поднялся и отправился в дозор по материку. Какое-то время друид бесцельно парил в вышине, высматривая притаившихся монстров. В этих краях они стали музейной редкостью, но то и дело какая-нибудь тварь всё же выползала из глубоких расщелин. Урона они нанести почти не могли, но Элайджа предпочитал давить заразу в зародыше.

Чего ему действительно не хватало, так это Сердца Рощи — подобного тому, что связывало его с родным лесом на Земле. Иметь абсолютное всеведение в пределах целого континента было бы бесценным подспорьем в обороне.

Но о таких подарках судьбы оставалось лишь мечтать: связь с Рощей Хартвуд истончилась почти до нуля, так что о создании дочернего узла на Горвете нечего было и заикаться.

Патрулирование заняло пару дней: попутно он прихлопнул двух аберраций, вылезших из горных пещер. Закончив облет, друид взял курс на побережье — но едва перевалил через береговой обрыв, как водную гладь распорола глухая, расходящаяся кольцами вибрация. Сначала Элайджа не понял, что произошло, но секундой позже осознание ударило набатом.

Кто-то долбил внешнее кольцо. И эта тварь была достаточно могущественной, чтобы сотрясать сами базальтовые трилиты!

Следующий импульс — прокатившийся по толще воды подобно метафизическому землетрясению — помог мгновенно засечь азимут. Довернув корпус, друид врубил «Молниеносный Рывок». В мгновение ока электрическая дуга распорола пенные гребни, несясь навстречу источнику возмущения.

И на месте его ждал старый знакомый.

Тот самый спрут, которого ему так и не удалось дожать на дне, каким-то чудом нащупал дорогу к внешнему рубежу и теперь методично крушил один из трилитов. Поведение нетипичное: твари подобного ранга редко покидали привычные впадины, где плотность эфира была неизмеримо комфортнее. Но этот монстр явно шел целенаправленно за ним — пусть и отвлекся на каменный монолит по дороге.

Сотни осклизлых щупалец оплели мегалит, пытаясь с корнем выдрать пятисотфутовую арку из океанского дна. Зачарованный гранит отчаянно сопротивлялся, но одного беглого взгляда хватило, чтобы понять: долго конструкция под таким прессом не протянет.

Оценив масштаб угрозы, Элайджа без раздумий бросился в атаку.

Вот только на сей раз расклад сил был принципиально иным. Во-первых, его рассудок оставался кристально чистым, а значит, бой пойдет под полным контролем. Во-вторых, руническое кольцо работало на полную мощность, непрерывно высасывая из пришельца силы.

Оставалось надеяться, что этого задела хватит, чтобы переломить хребет исполину.

Перетекши в «Драконий облик», Элайджа сплел четыре заклинания одновременно. Нагрузка на ментальные контуры вышла предельной, но кроме легкого звона в висках последствий не возникло. Первые два плетения — «Благословение Рощи» и «Дикое Возрождение» — должны были удержать тушу на плаву. Вторая пара предназначалась для оглушительного вступительного аккорда.

Рассекая воду гибким крокодильим телом, он сжал заклинания в единый кулак и в самую секунду тарана разжал челюсти: «Грозовой Домен» и «Вечная Чума» изрыгнулись из пасти, мгновенно укутав спрута плотным роем кусачих эфирных мальков и слепящей паутиной электрических разрядов!

Колоссальную тушу свело судорогой.

Элайджа впечатался в мясо с ходу, ведя удар алмазными рогами. Он остервенело мотал головой из стороны в сторону, разваливая студенистую плоть левиафана в кровавые ошметки. Черная жижа затопила округу, пока друид непрерывно накачивал «Вечную Чуму» свежим эфиром.

Впрочем, терпеть побои чудовище не собиралось: в ответ метнулись сотни усаженных костяными крючьями щупалец. Элайджа вспарывал их когтями, прогрызая просеку в мясе, пока клыки со стуком не уперлись в сплошную костяную броню — которой у существа с анатомией осьминога не должно было водиться в принципе.

Но друид давно уяснил: привычные законы биологии в Бездне не стоят и гроша. С точки зрения земной анатомии эта тварь была сущим абсурдом: органы росли там, где им вздумается, а их количество не поддавалось никакой логике.

Сеча разгорелась с бешеной яростью. Элайджа не сбавлял натиск ни на секунду — как и его противник. Движущие ими мотивы могли различаться, но в глубине бельм чудовища мелькнула искра понимания.

Оба осознавали цену этой схватки — пусть даже разум монстра ограничивался примитивными первобытными рефлексами.

Вот только в отличие от первой их встречи преимущество теперь всецело принадлежало друиду, и он выжимал из него всё до последней капли. Элайджа перешел на изматывающую тактику набегов: наносил серию сокрушительных ударов, отскакивал и тут же контратаковал снова, едва спрут пытался вернуться к расшатыванию трилита.

Порой он давал «Вечной Чуме» пустить корни глубже. В другие моменты перетекал в менее бронированный, но куда более ядовитый «Облик Бича», щедро осыпая тушу «Эфирным Сепсисом» и «Расползающимся Мором». Затем сменял ипостась на «Облик Спор», сходясь щупальце к щупальцу и вколачивая в бреши споры «Природного Притязания».

Но всё это служило лишь артподготовкой. Главный разрушительный калибр нес в себе «Облик Тлеющих Углей». И когда друид наконец спустил с поводка «Пламя Возрождения», баланс сил рухнул окончательно: пока целые мили океана вскипали и испарялись в яростном горниле, резиновая плоть левиафана плавилась подобно парафину.

Когда тело Элайджи собралось из пепла заново, жизненная искра монстра едва теплилась. Но тварь всё еще дышала.

И друид намеревался исправить это упущение.

Так началась глухая война на истощение, растянувшаяся на добрых три недели: Элайджа непрерывно крутил карусель своих способностей, прожимая «Пламя Возрождения» в ту же секунду, как навык выходил из отката. В паузах он методично долбил чудовище когтями и челюстями, подкрепляя замахи заклинаниями, когда позволял запас маны.

И шаг за шагом сломал-таки колосса, вогнав последний гвоздь в его мертвое тело.

Мгновенно вернувшись в «Облик Моря», он с наслаждением впитал покой, даруемый пассивным свойством «Дитя Океана», пока перед внутренним взором одна за другой вспыхивали долгожданные системные строчки. Первая была вполне предсказуемой: он взял 275-й уровень.

А вот вторую он ждал целую вечность: выполнены все требования для эволюции следующего классового заклинания.