Тяжесть повисшей тишины буквально давила к земле.

После гибели Вхалора мир словно застыл. Даже фиолетовые реки скверны, рассекавшие свод небес, будто оцепенели на месте. А Элайджа всё так же стоял на коленях возле трупа, опустив ладонь на его лоб и невидящим взором уставившись в пустоту.

По всем меркам Вхалор был чудовищем. Человеком, что вцепился во власть мертвой хваткой и ни разу не задумался о том, как его решения отзываются на чужих судьбах. По его слову гибли тысячи. Миллионы, возможно. А еще больше томились в цепях порочной системы, насквозь прогнившей от угнетения и террора.

Но в самый последний миг он оказался всего лишь смертным человеком, искалеченным проклятым миром и вынужденным принимать чудовищные решения. Это не служило ему оправданием. Не обеляло совершенных зверств. И всё же Элайджа мог хотя бы отчасти понять ту цель, к которой этот старик столь отчаянно стремился.

Вхалор проиграл.

Он переродился в монстра.

И всё же в самом источнике, породившем его стремления, теплилось нечто заслуживающее уважения.

Или друиду просто хотелось дать усопшему последнее снисхождение. Те, кого тиран растоптал лично, подобного великодушия точно не разделили бы.

Так или иначе, Элайджа просидел на коленях почти час, прежде чем с тяжелым, смиренным вздохом поднялся на ноги. Глядя вниз на сраженного Изумрудного Тирана, он видел лишь иссохшего старца, вокруг которого стремительно таяли осколки изумрудных лат.

Некогда несокрушимый доспех на глазах распадался на мириады мерцающих искр эфира. Собрать его было невозможно: от зачарованной брони не осталось ни крупицы. А в смерти лежал лишь человек — обтянутый кожей скелет в изодранных лохмотьях. Спустя пару минут даже эта бренная оболочка начала истаивать без следа.

Потребовался добрый час, чтобы плоть, кости и всё остальное растворились в воздухе. Даже ветхая одежда рассеялась в окружающей атмосфере.

После тирана осталось лишь две вещи. Первой оказался кристальный амулет, весьма похожий на те, что носили следопыты Дравкейна во время вылазок в дикие пустоши. На землях вокруг Друхмора, где первородная скверна больше не имела власти, подобные обереги были без надобности. Но вещица всё равно представляла немалую ценность, так что Элайджа подобрал кристалл и убрал его в Тайную петлю.

Вторым предметом оказался браслет из плетеных шнурков. На шнурках покачивалось несколько костяных амулетов, каждый из которых слабо пульсировал едва уловимым эфирным током. Приглядевшись, Элайджа различил вырезанные на кости глифы, но прочесть руны не сумел.

Особой силы артефакт в себе не нес — скорее всего, служил обычной памятной безделушкой. Поэтому друид не стал забирать его себе, а просто похоронил в каменистой земле вместо истлевшего тела. Закончив, он вытесал из ближайшего валуна скромный надгробный камень и нацарапал на нем имя Вхалора с короткой эпитафией.

— «Здесь покоится Изумрудный Тиран. Он хотел стать лучше», — вслух прочел Элайджа.

Тяжело вздохнув напоследок, он установил плиту над местом погребения браслета. И наконец зашагал прочь.

В пылу схватки они унеслись далеко от начальной точки, так что времени на размышления о пережитом хватало с избытком. С того самого дня, как он оборвал жизнь Ко’риен в самом сердце Италона, финал этой вражды с Синодом читался наперед: либо он сложит голову от их рук, либо ему придется вырезать их всех до единого. Он не знал, когда именно грянет развязка, но в неизбежности столкновения не сомневался ни секунды.

Вот только теперь, когда всё свершилось, он не мог разобраться в собственных чувствах.

Как правящий институт Синод являлся абсолютным злом, методично питавшим машину тирании, жертвами которой стали все обитатели этого осколка мира. Но в то же время именно эти патриции веками удерживали цивилизацию от окончательного краха. Не будь их — каждый житель Горвета давным-давно сгинул бы в ненасытной пасти Бездны.

Перевешивало ли одно другое?

Элайджа не знал ответа, но понимал отчетливо: реальность оказалась куда сложнее и горше любых черно-белых красок. Ситуацию до предела запутывало влияние скверны: Вхалор был пропитан ядом насквозь, и эта отрава неизбежно деформировала его рассудок.

Быть может, порча довела его до тихого помешательства. А может, всё происходило куда тоньше и незаметнее. Докопаться до истины теперь не представлялось возможным.

В обратный путь Элайджа не спешил: остался в человеческом теле и пошел пешком. Погруженный в тяжелые думы, он двигался размеренно, добравшись до первоначального поля брани лишь сутки спустя. Выйдя к кромке пожарища, друид лишь печально покачал головой при виде развернувшейся картины опустошения.

Лес, взметнувшийся ввысь после детонации «Пламени Возрождения», лежал в руинах. Большинство исполинских стволов расщепило или вывернуло с корнем, а мелкий подлесок выкосило начисто. Мало что смогло уцелеть на перепаханной земле.

А вокруг чернели тела. Тысячи трупов, обугленных смертоносным пламенем. Еще больше бойцов обратилось в серый прах, давно развеянный штормовыми ветрами.

Такова была цена победы.

Элайдже претила мысль, что платить по этим счетам пришлось ему, но выбора патриции не оставили. Синод прогнал легионы через самые гиблые пустоши мира, потратив месяцы на переход через море ради вторжения на чужой берег. Даже после прямого предупреждения о неминуемых последствиях они упрямо поперли напролом.

Их слепая агрессия связала ему руки: поверни они назад — остались бы в живых.

Они не отступили, тем самым подписав себе смертный приговор.

Элайджа не был наивным юнцом и понимал: у рядовой пехоты выбора никогда не водилось. Солдаты были заложниками вековой верности Синоду, слепыми исполнителями воли живых полубожеств. Даже пожелай они вырваться из столичных тисков, сил противиться неизбежному маршу на убой у них попросту не нашлось бы.

Вот только легче на душе от этой мысли не становилось.

Вдали показалась группа людей, поголовно облаченных в глухие черные одежды. Зек и его следопыты. Пока друид отсутствовал, охотники явно даром времени не теряли.

Элайджа зашагал через поваленные стволы, нагнав отряд через пару минут. Подойдя ближе, он увидел, что охотники стащили трупы патрициев в одну кучу. С каждого содрали броню и драгоценности, уложив на погребальный костер нагими — беззащитными перед любым презирающим взглядом.

В смерти их уродство обнажилось во всей полноте: развеялись иллюзии, спали маскировочные чары и манипуляции с плотью. Прикрыть гниль доспехами или притереть мазями они больше не могли — скверна предстала во всей своей первородной омерзительности.

Элайджа замер плечом к плечу с Зеком, храня молчание.

Наконец старый следопыт глухо обронил:

— Мы видели, как ты шел.

— Знаю, — отозвался друид. Дозорного он засек еще пару часов назад.

— Ждали тебя, чтобы зажечь.

Элайджа тяжело вздохнул:

— Спасибо.

Лично членов Синода он не знал, но само их существование вызывало лишь горькую жалость. Они были жестокими. Оторванными от реальности тиранами. Проще всего было заклеймить их воплощением зла, но друид давно перерос примитивные ярлыки. Они были всего лишь людьми, совершившими чудовищно длинную цепочку дурных поступков. И каждый такой шаг неумолимо толкал их в ту трясину, откуда пути назад уже не существовало.

За этот груз собственных ошибок они и расплатились жизнями.

В иной жизни, быть может, они выросли бы достойными людьми. Стали бы оплотом чего-то большего, чем бессмысленная жестокость, слепая апатия, гедонизм и шкурный интерес. Теперь уже не узнать.

— Пропащий потенциал, — тихо пробормотал он себе под нос, а затем повернулся к Зеку: — Поджигайте.

Старик кивнул, и стоявший рядом охотник принял знак: погребальный костер, сложенный из обломков рожденного пламенем леса, занялся мгновенно. Огонь жадно взметнулся к небу, пожирая мертвую плоть.

Элайджа молча наблюдал за костром, пока внутри боролись противоречивые чувства. С одной стороны, хотелось праздновать триумф: накатившее облегчение было осязаемым, да и гордость за исход кровавой сечи отрицать не приходилось.

Победа всегда пьянила.

Но оборотной стороной медали служила гремучая смесь из вины, щемящей тоски и той глухой меланхолии, что неизменно наваливается после жестокого боя. Львиная доля этого спада объяснялась уходом адреналина, но груз оборванных жизней давил не менее тяжко.

Так или иначе, несмотря на сокрушительный успех, на душе скребли кошки.

Он остался стоять на месте даже тогда, когда кострище прогорело до углей. Зек и следопыты давно ушли по своим делам, а Элайджа всё так же сидел на базальтовом сколе, тупо глядя на остывающую золу. Погрузившись в мысли, он лишь с запозданием ощутил, как сквозь «Душу Дикой Природы» проступило знакомое присутствие.

Бенедикт молча опустился рядом.

— Видел, как ты разделал ассасина, — заметил Элайджа. — Да и твои призывы сработали на славу.

— Ага, — отозвался чернокнижник, уперев локти в колени. В его голосе сквозила ровно та же опустошенность, что терзала самого друида. — Сжег на это чертовски долгий откат.

— Оно того стоило.

— Я взял двести пятидесятый.

— Поздравляю. Будешь эволюционировать прямо сейчас? Или сначала подтянешь культивацию? — оживился Элайджа, радуясь смене темы.

Бенедикт неопределенно повел плечом:

— Может быть. Пока не знаю — надо смотреть доступные классы, — признался он. — С ресурсами для культивации тут не разгуляешься. В Мьякейне есть пара толковых Алхимиков, способных сварить вменяемые зелья. Совет подумывает соорудить тренировочные залы с концентрацией эфира. Но...

— Мы буквально окружены ресурсами для культивации, Бенедикт, — перебил друид, обведя рукой горизонт. — Просто шагни в океан. Или давай организуем вылазку через Беспокойное Море, если охота. На твоей ступени особых изолированных палат даром не надо.

— Элайджа.

— Что?

Чернокнижник тяжело вздохнул:

— Ты ведь понимаешь, что в этом мире не все такие поехавшие наглухо психи, как ты?

— В смысле?

— В прямом смысле. То, что ты здесь вытворял... это за гранью нормы. Нормальные практики не бросаются головой вперед в самые едкие ядовитые провалы, какие только могут нарыть на планете! Большинство там сдохнет за секунду, залейся они хоть сотней эликсиров. А даже если бы и выжили — я не знаю ни единого человека в здравом уме, готового добровольно терпеть такую адскую боль.

— Это и есть путь культивации, Бенедикт.

— Он вовсе не обязан быть таким! Во всяком случае — не до такой степени скотским. Всё должно идти под контролем. Размеренно. Выверено...

— Только не у меня.

— Потому что ты поехавший садист, которому для счастья обязательно нужно пробивать лбом пределы возможного!

— Это комплимент? Или оскорбление?

Бенедикт потер переносицу:

— Знаешь, я уже сам не уверен.

— Буду считать комплиментом.

— Кто бы сомневался.

Оба негромко усмехнулись, после чего над пепелищем вновь повисло молчание. Спустя пару минут чернокнижник нарушил тишину:

— Что дальше?

Элайджа пожал плечами:

— Всё то же самое, полагаю. Триби еще расти и расти. На планете осталось до черта земли, требующей терраформирования.

Бенедикт отвел взгляд от тлеющих углей.

— Что такое? — насторожился друид.

— Сам не знаю. Наверное, я ждал, что после их гибели что-то изменится. Синода больше нет. Мир свободен. Это ведь должно что-то значить, верно?

— Значит. Но это не отменяет того, что нам предстоит сделать. Того, что обязан сделать я.

— И что же?

— Мне нужно вернуться домой. На Землю, — твердо произнес Элайджа. — Чего бы это ни стоило.

— Тебе, возможно, придется смириться с тем, что это попросту невозможно, — осторожно заметил Бенедикт.

— Этого не будет, — отрезал друид. — Плевать, если уйдет столетие. Плевать, если придется терраформировать эту планету до последнего камешка, взять ступень божества и двинуться дальше. Я очищу хоть тысячу миров, если это откроет дорогу на Землю!

Он перевел дух и посмотрел другу прямо в глаза:

— Я знаю, что со стороны это звучит как безумие. Понимаю, насколько задача передо мной стоит. Но выбора у меня нет.

Всё, что было дорого Элайдже, осталось там, на Земле: его роща, семья, Сэди, верные друзья. Он готов был галактики свернуть в бараний рог, лишь бы пробиться домой. Всё, что он вершил на Горвете, служило лишь этой единственной великой цели, и опускать руки на половине пути — особенно преодолев столь колоссальный рубеж — он не собирался.

— На Землю мне плевать. Всё, что я люблю, осталось здесь, — тихо произнес Бенедикт. — Но я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе дойти до цели. Надеюсь, ты об этом знаешь.

Элайджа отвел взор, сглотнув комок в горле. Затем выдохнул и крепко сжал плечо чернокнижника:

— Ты настоящий друг.