Первый год выдался самым тяжелым — как для беженцев, так и для самого Элайджи. Его душевное состояние непрерывно качалось на эмоциональных качелях: от искренней благодарности за избавление от опостылевшего затворничества до глухой тревоги, рожденной близостью столь огромной массы людей. Чтобы заглушить это беспокойство, он с головой ушел в возведение внешнего кольца, опоясывавшего почти весь континент.

Колосальный размах стройки подавлял, и пусть больше половины объема он успел закрыть еще до прибытия переселенцев, работы оставалось непочатый край. И всё же, пользуясь пьянящей свободой скоростного полета, друид регулярно наведывался на площадку будущего города.

Меньше чем за месяц строители заложили фундаменты — и по словам Зека, новый оплот выходил куда просторнее и добротнее покинутого Дравкейна. Многие прежние элементы — вроде защитных концентрических колец или специальных боен для очищения мяса — здесь стали попросту излишними, однако зодчие твердо вознамерились органично вписать полис в окружающий ландшафт. В итоге кварталы складывались из минималистичных каменных построек, росших скорее ввысь, нежели вширь.

Невзирая на накатывающую от близости толпы панику, Элайджа лично вмешался в проект, добиваясь абсолютной гармонии каждого здания с биосферой. Он оплел постройки лозами и кустарниками, укутав улицы столь плотным покровом зелени, что город стал больше походить на цветущий пейзажный парк. Даже плоские крыши домов превратились в висячие сады, призванные снабжать столы горожан свежими овощами и зеленью.

Плечом к плечу с Бенедиктом Элайджа рассчитывал рунические контуры, подстегивавшие приток витальности без искажения естественных эфирных течений. Разумеется, если прежде стабильность Друхмора целиком висела на каменных трилитах и узоре травяных посадок, теперь львиную долю этой ноши взяла на себя корневая система Триби. По сути, что бы смертные ни творили на поверхности, сбить работу зеленого колосса было практически невозможно.

И всё же береженого бог бережет: Элайджа слишком долго и тяжело вкалывал, чтобы отдавать дело на волю слепого случая.

Это означало, что в черте новостройки и ее окрестностях он проводил куда больше времени, чем рассчитывал изначально. В итоге возведение внешнего кольца заглохло, застыв на полпути в полузаброшенном состоянии.

Одно дело — держать каторжный рабочий темп, когда вокруг царит мертвое безмолвие и ничто не отвлекает мыслей. Но когда рядом суетятся тысячи живых душ? Да еще с ворохом неотложных дел под боком? Сфокусироваться на монолитах сделалось чертовски трудно.

Чему, впрочем, удивляться не приходилось: долгие годы стройка служила лишь щитом от гложущего одиночества. Терраформирование было единственным, что у него оставалось — особенно после того, как Триби взял собственное развитие в свои руки. Точнее, в ветви. Но теперь, когда изоляции пришел конец, сменился и сам настрой.

Не то чтобы он бросил зубило: нет, работа продолжалась, но куда более размеренным черепашьим шагом, растягивавшим сроки сдачи минимум втрое.

К исходу первого года новое поселение, нареченное Мьякейном, было завершено. По последней переписи население перевалило за двести тысяч душ — во многом благодаря взрывному демографическому буму, грянувшему сразу после того, как до людей дошло, что смертельная угроза миновала. Густой фон витальности в воздухе, очевидно, тоже внес свою весомую лепту.

Так или иначе, пятно застройки занимало около двадцати квадратных миль — примерно с Манхэттен до катастрофы. За счет ярусной вертикальной архитектуры полис без труда вместил бы куда больше жильцов, а каждый фасад утопал в буйной растительности: стены заплел плющ, а каждую квартиру украшал миниатюрный балконный садик.

Улицы между корпусами напоминали скорее тенистые парковые аллеи: идеальные для пеших прогулок, но слишком узкие для любого транспорта, кроме ручных тележек. Словом, получился гармоничный гибрид уютной деревушки и развитого мегаполиса, вобравший лучшее от обоих миров.

Сам Элайджа бывал там нечасто.

В свободные от стройки часы он предпочитал оставаться у подножия Триби: поодаль от толпы, но достаточно близко, чтобы ощущать себя частью общего дела. Лишь спустя время до него дошло, насколько точно этот уклад повторял его прежнее добрососедство с Железным Берегом.

Эта параллель неизбежно всколыхнула мысли о судьбе Земли. Точнее — о собственном пугающем неведении касательно того, что сталось с родным миром.

— Это, надо полагать, Сэди? — поинтересовался Бенедикт. Чернокнижник навещал его чаще прочих — главным образом потому, что остальные горожане попросту боялись приближаться к оазису. Старейшины в свое время весьма недвусмысленно вбили в головы черни запрет соваться в Друхмор без высочайшего соизволения, что породило среди переселенцев суеверный трепет.

Еще один до боли знакомый штрих.

— Мог бы и не спрашивать, и так видно.

— Скульптор из тебя так себе, Элайджа.

— Ой, полегче на поворотах.

— А вот это, очевидно, Эскобар, да? — колдун присел на корточки перед одной из свежих глиняных поделок. Оскара друид вылепил давным-давно, но без остальной своры композиция казалась незавершенной.

— Ты знаешь других чихуахуа?

— Больше на таксу похоже.

— А ты больно похож на человека, который спит и видит, как бы лишиться допуска к Триби, — проворчал Элайджа.

Бенедикт примирительно вскинул ладони:

— Ладно, ладно, сдаюсь. Больше ни слова о твоих кошмарных истуканах. Главное ведь внимание.

Элайджа выразительно показал пальцами зазор в пару миллиметров:

— Ты вот на столечко от бана, парень. Вот на столечко.

— Замяли тему, — хмыкнул Бенедикт. — У меня два дела. Первое — вопрос: как думаешь, сколько времени уйдет, прежде чем Ветвь заработает на полную катушку?

— Десятилетия, как минимум. Скорее — века. И то если вообще заработает, — признался Элайджа. Он всё так же осязал ту призрачную, едва уловимую нить, уходящую в бесконечность, хотя знал наверняка, что висит она в пустоте. Более того: само ее присутствие казалось бледнее тени, словно существовала она в принципиально ином измерении. Элайджа воспринимал ее не более чем неясный силуэт на грани реальности. — Правда в том, что я понятия не имею. Действую по наитию.

План Элайджи с самого начала строился на отчаянной авантюре, и теперь он ступал по абсолютно неизведанной целине.

— Понятно, — кивнул чернокнижник. — Отсюда вытекает второе. Дети.

— А что с ними? — насторожился друид.

— Совет считает, что им пойдет на пользу повидать Древо. И я с ними согласен. Важно выстроить духовную связь, дать им возможность прикоснуться к чуду.

— Могут любоваться и издали.

— Элайджа, включи мозги на секунду. Какова твоя конечная цель?

— К чему ты клонишь?

— К тому, что вечно сидеть здесь ты не собираешься, так? Рано или поздно — может, совсем скоро — ты попытаешься уйти. Будь у тебя способ сделать это прямо сейчас — тебя бы здесь уже не было.

— Мне нужно вернуться на Землю. Хотя бы для того, чтобы узнать, что с ней стало.

— Вот именно, — не отступал Бенедикт. — И я вовсе с тобой не спорю. Цель благородная. Но что будет, когда ты уйдешь? Разве тебе не понадобятся те, кто присмотрит за деревом?

— У него есть имя. Триби.

— Нелепейшее имя на свете.

Элайджа пожал плечами:

— Сути дела это не меняет: зовут его именно так.

— У деревьев не бывает пола.

— У этого есть.

— Элайджа...

Друид тяжело вздохнул:

— Ладно. Я понял твою мысль, ясно? Вечно я тут торчать не стану, а визиты ребятни позволят нащупать тех, у кого есть природный отклик, чтобы стать хранителями, верно? Точь-в-точь как с моей рощей.

— Так ты даешь добро?

— Я же сказал: ладно, — буркнул Элайджа. — Но взрослых чтобы духу не было без моего личного присутствия. Я им не доверяю.

— Они хорошие люди, Элайджа.

— Они просто люди, среди которых хватает и праведников, и отпетых мерзавцев. Оттого что им здорово досталось в жизни, святыми они автоматически не становятся, — отрезал друид. — Вряд ли у кого-то из них хватит силенок навредить Триби, но лучше перебдеть, чем потом разгребать пепелище.

В конечном счете Бенедикт принял условия: не потому, что был в восторге, а потому, что выбора друид ему не оставил. Так что пару недель спустя под сень оазиса ступила первая партия детворы.

Для Элайджи бросок через чашу Друхмора был делом нескольких минут, но для смертных ребятишек пятидесятимильный переход грозил обернуться тяжким испытанием. Вернее, обернулся бы, не будь они столь искренне зачарованы открывшимися чудесами. Даже взрослые сопровождающие во главе с Зеком шли с благоговейно раскрытыми ртами. Бенедикт подчеркнуто остался в городе.

Элайджа встретил делегацию сухим сводом правил, призванных уберечь экосистему Триби от малейшего вреда.

Но стоило заглянуть в эти распахнутые, полные восторга глазенки — и ледяная броня дала трещину: друид не заметил, как переключился на тот самый мягкий, отцовский тон, с каким когда-то пестовал юных воспитанников родной рощи. И сам не понял, как начал рассказывать сказку о рождении Триби.

— Вообще-то он младше некоторых из вас, — усмехнулся друид.

— Но он же такой большущий! — звонко ахнула девчушка, обеими ручонками обняв гигантский ствол, словно старого друга. Остальная ребятня отреагировала точно так же: без тени скрытности, страха или корысти. Такова была детская природа: взрослые пороки прилипнут к ним лишь годы спустя.

Пусть кому-то из них суждено было поддаться порче мира — невинность не бывает вечной, — но прямо сейчас эти малыши лучились такой чистой радостью, что Элайджа невольно улыбнулся.

— Хотите услышать нечто совершенно невероятное? — заговорщицким шепотом подмигнул Элайджа. Разумеется, хотели все. — Его корни уходят до самого центра планеты. На тысячи миль вниз! И прямо сейчас он очищает весь наш мир от черной скверны.

Хоровой вздох благоговейного восторга огласил поляну. Даже взрослые — судя по всему, родители ребятишек — застыли с лицами, полными немого почтения.

— А людей он очистить может? — тихо спросил вихрастый мальчуган. Половину его лица уродовало бугристое смоляное пятно мутации, сползавшее от виска к самой челюсти. Волосы были зачесаны набок в попытке прикрыть уродство, но скрывать нарост удавалось с трудом.

— Может быть, — осторожно обронил Элайджа. — Со временем.

Впрочем, уверенности в его словах было куда меньше, чем слышалось со стороны. Насколько друид успел изучить природу горветских мутаций, порожденные ядовитым эфиром наросты намертво срастались с плотью носителя. Вырезать их было всё равно что лечить раковую опухоль, а не чистить воздух от пыли.

С другой стороны — по собственному богатому опыту Элайджа знал: рак излечим.

Не отдавая себе отчета, он шагнул к мальчику и опустил ладонь на обезображенную щеку. Нарост был грубым, шершавым — на ощупь нечто среднее между акульей шкурой и протектором старой автомобильной покрышки, бесконечно далекое от мягкости детской кожи. Кто-то из взрослых испуганно вскрикнул, но друид не слушал: он сфокусировал «Мантию Власти» в ладони и пустил импульс внутрь.

Сгусток концентрированного эфира ударил по оскверненной плоти. Мальчуган судорожно всхлипнул, но от боли не закричал. Элайджа надавил сильнее. Кто-то в панике вцепился ему в предплечье, но друид даже не шелохнулся: полубог с закалкой Серебряного Тела был несокрушим — они не сдвинули бы его с места, навались хоть всем лагерем разом.

Споры в чертогах Изумрудного Разума взметнулись сияющим вихрем, листья мерно зашелестели, вспыхивая энергией, пока вся мощь его концентрации обрушивалась на черную язву. Он осязал ее не просто подушечками пальцев: посреди здоровых тканей черным зачумленным островом пульсировал сгусток тьмы, распуская тончайшие ядовитые щупальца во все стороны ради захвата новой плоти. И корни этой заразы уходили глубоко — до самой надкостницы.

Собственная витальность ребенка отчаянно сопротивлялась, но вела заведомо проигранную войну. Рано или поздно скверна пожрала бы его целиком — в этом Элайджа не сомневался ни секунды.

Все знали негласную страшную истину: внешние уродства были лишь первыми звоночками неизбежного конца. Подобно гангрене, зараза медленно расползалась по телу, пока смертный окончательно не сдавался. Единственным спасением служил прорыв на новые ступени: обычные люди сгорали за какие-то полвека, вознесшиеся держались неизмеримо дольше, а полубоги и вовсе считались неуязвимыми ко всему, кроме чисто косметических дефектов.

До недавнего времени Элайджа и сам не осознавал, сколь коварна эта ползучая зараза.

Но теперь он видел ее воочию. Осязал каждую пору. И внутри вскипела яростная жажда выжечь ее дотла. Звериные инстинкты сплелись со смертным разумом и несокрушимой волей дракона — три грани его естества зазвучали в абсолютном, идеальном унисоне.

Контуры напряглись, и ураганный ветер пронесся по чертогам разума: каждая ментальная грань заработала как ювелирный манипулятор, направляя лезвие «Мантии Власти».

Она вонзилась в черноту тоньше хирургического скальпеля.

Пока шла операция, окружающий мир перестал существовать. Он не терпел помех, не обращал внимания ни на звуки, ни на движения рядом: шла локальная, микроскопическая война против первородной скверны.

И он в ней победил.

Битва продлилась всего несколько часов, но когда дым рассеялся, друид едва сдержал стон колоссального облегчения. И лишь тогда огляделся вокруг.

Неподалеку застыл рослый мужчина с пучками кожистых щупалец на плечах: слезы ручьями текли по его щекам, пока он прижимал трясущиеся руки к груди. Соседи тихо успокаивали его за плечи.

Детей у поляны не было.

Всех, кроме одного.

Мальчишка лежал в глубоком сне, но дышал ровно, глубоко и спокойно. Элайджа с первого взгляда понял: малой абсолютно здоров.

А главное — омерзительное смоляное клеймо, уродовавшее половину лица, исчезло без следа! На его месте осталась чистая, здоровая кожа — чуть розоватая от недавнего притока крови, но начисто очищенная от малейших следов порчи.

Элайджа поднялся во весь рост и тяжело перевел дух.

Он молча кивнул мужчине, в котором безошибочно угадал отца мальчугана, и зашагал прочь. Тот с рыданием бросился на колени перед сыном: веки ребенка дрогнули, глаза приоткрылись — и мальчик мгновенно утонул в сокрушительных отцовских объятиях.

Это было всё, что Элайджа позволил себе увидеть, прежде чем скрыться за изгибом ствола Триби.