Элайджа парил над Друхмором, наслаждаясь тем, как потоки воздуха овевают ветвистые перья его крыльев. Скользя на восходящих потоках, он завороженно оглядывал ландшафт, рожденный его собственными руками, и не мог не признать: долина расцвела куда прекраснее, чем он смел надеяться. Долгие годы он месил мертвую пыль изъятой планеты, успев сродниться с царившей здесь беспросветной, гнетущей безнадегой.

Но теперь?

Теперь внизу переливались изумрудные и алые, золотые и пурпурные тона — все мыслимые цвета радуги. Живая палитра дикой природы! И главное — аура витальности ощущалась почти осязаемой, плотной материей. Она обнимала его подобно старому другу, баюкая уставшее тело и согревая душу тем глубинным покоем, который трудно выразить простыми словами.

Впрочем, труд был далек от завершения.

Теперь он видел это со всей отчетливостью: мало того что подавляющая часть планеты всё так же тонула в мерзкой скверне — даже отвоеванным у Бездны оазисам не хватало некоего фундаментального элемента, суть которого друид долго не мог постичь. Но теперь всё встало на свои места.

Описывая круги над стомильной чашей, где некогда пульсировала гнойная опухоль мертвого мира, Элайджа почувствовал, как в груди зарождается мощное давление. Боли не было — ничего общего со слепой перегрузкой при спаривании заклинаний. Ощущение скорее напоминало глубокий вдох полной грудью, но неизмеримо более весомый и сакральный.

Он задержал дыхание на несколько минут, ощущая, как внутри созревает колоссальный заряд. В нем слились воедино чистейший эфир, первородная витальность и некий эфемерный компонент, классифицировать который он не мог, но именно тот наделял смесь истинным смыслом. Сила накапливалась, почти не меняясь в плотности, но с каждым ударом сердца становясь всё глубже и полнокровнее.

И наконец он распахнул пасть и выпустил силу на волю.

Вереница ветвящихся зеленых молний хлынула наружу. Поток летел стремительно, но без ярости и разрушения, раскинувшись под драконом полосой шириной почти в сотню ярдов. Одновременно из-под распахнутых крыльев сорвалось изумрудное марево — словно туча светящихся грибных спор. Две стихии сплелись в воздухе, сгущаясь в локальное грозовое облако.

В чем-то происходящее напоминало «Благословение Рощи». Но сравнивать их было всё равно что ровнять легкий утренний туман с ревущим ураганом: родство ощущалось, но масштабы не стояли и близко.

С небес хлынул ливень, и каждая капля не просто смывала грязь, но исцеляла и несла в себе искру первозданной жизни.

С самого начала терраформирования он сравнивал свои труды с разведением флоры в стеклянном террариуме: всё находилось под строжайшим контролем, но оазису недоставало некой неуловимой искры, отчего плоды трудов казались слегка искусственными, ненастоящими.

Драконье дыхание Элайджи закрыло эту брешь, вдохнув подлинную душу во всё, что успело пустить корни. В одиночку это дыхание не могло породить стабильную биосферу с нуля, но там, где зелень уже закрепилась, оно связывало разрозненные ростки с высшей, всеобъемлющей концепцией великой Природы.

Когда-то, на заре своего духовного пути, Элайджа едва не растворился без остатка в первобытном зове природы. Старый Нертус тогда благоговейно именовал это Матерью. И во многом определение было точным — во всяком случае, для сприггана. Но теперь Элайджа осознавал эту силу как сакральный идеал природы, связывающий воедино каждую живую душу во вселенной. Именно эту связь и даровало его дыхание: оно было столь же жизненно необходимо долине, как чистая вода, минералы, витальность или эфир. Без него Друхмор — да и вся отвоеванная целина — оставался бы лишь набором изолированных, пустых декораций.

За его хвостом бушевал благодатный шквал жизни, пока выдох наконец не иссяк. Насколько удалось выяснить опытным путем, повторить подобное друид сможет лишь сутки спустя. Частота использования плавала в зависимости от факторов, постичь которые до конца он пока не сумел: возможно, влияла диета, характер действий или фон окружающего пространства. Достоверно Элайджа знал лишь одно: откат не подчинялся жесткому системному таймеру и походил скорее на естественную потребность живого тела, нежели на применение навыка. В списке способностей он не числился — просто являлся частью его природы.

Еще какое-то время он просто кружил над Друхмором. Ветви Триби простирались высоко в небесах, укрывая всю чашу зеленым шатром, пока изумрудные равнины мерно проплывали под брюхом дракона. За неделю, минувшую с момента принятия класса [Изумрудный Архонт], ему удалось окропить дыханием всего несколько квадратных миль, и становилось очевидно: на полное одухотворение Друхмора уйдут долгие годы.

Что уж говорить обо всей планете.

И всё же разочарования Элайджа не испытывал. Скорее уж наоборот.

Частично сказывалось банальное облегчение от покорения полубожественной ступени: после кровавой бани на очередном прорыве тварей он успел взять свой первый уровень в новом ранге, шагнув на 251-й. Более того: досконально проверив каждую из своих ипостасей, он обнаружил, что все они стали на порядок сокрушительнее, чем были буквально один уровень назад.

Заметнее всего преобразился драконий облик, прибавивший в длине добрых двадцать-тридцать футов. Разница казалась не столь уж колоссальной, но метаморфоза выходила далеко за рамки сухих габаритов: туша стала ощутимо тяжелее. Причем эта масса носила не только физический, но и метафизический характер — живое свидетельство того, что черту смертного бытия он перешагнул окончательно и бесповоротно.

В пучину истинной божественности он пока не погрузился, но пальцы ног в этот океан уже окунул.

Проще говоря, качество бытия возросло буквально по всем фронтам: заклинания разили куда мощнее, а каналы культивации больше не упирались в системное «бутылочное горлышко». Прежде это походило на попытку воткнуть двигатель от «Феррари» под капот старенькой «Хонды Цивик»: машина, конечно, рвала с места быстрее, но кузов ходил ходуном от запредельных перегрузок.

Теперь же в его распоряжении оказался полноценный суперкар: адаптивная спортивная подвеска, ювелирно настроенная трансмиссия, идеальная аэродинамика карбонового кузова — полный комплект.

И выжимать газ в пол можно было без оглядки на ресурс.

Разница была разительной, и ощутив ее воочию, друид с трудом понимал, как вообще умудрялся мириться с прежним перекошенным развитием.

Он честно попытался изложить автомобильную метафору Триби, но исполину аналогия далась с трудом. Как, впрочем, и всё остальное, что не касалось непосредственного бытия деревом.

Какое-то время Элайджа просто упивался свободным полетом. Он проделал такой гигантский путь — и эта дистанция служила лучшим доказательством того, что недостижимых целей не существует. Впервые ступив на Горвет, он едва цеплялся за жизнь. А теперь терраформировал тысячи квадратных миль мертвой целины и взошел на ступень полубога!

Да, на это ушли долгие годы: больше десятилетия, если быть точным. Но за этот срок он перековал себя заново не единожды — и сделался неизмеримо сильнее.

Сложив крылья у подножия Триби, он сбросил чешую и вернулся в человеческий облик. В отличие от дракона, рост смертного тела не изменился. Однако полосатые чешуйки на коже проступили куда отчетливее. Любопытно, но глаза больше не полыхали безудержным огнем: бушевавшая в них мощь словно ушла вглубь, сделавшись сдержаннее — заметной, безусловно, но лишь в виде глубокого изумрудного мерцания.

Остальные обличья эволюционировали в том же ключе: «Облик Спор» сделался чуть коренастее, а его грибная плоть обрела феноменальную вязкую прочность. У «Облика Бича» прорезалась пара дополнительных шипов, «Облик Тлеющих Углей» стал еще гибче и грациознее. Оперение «Облика Небес» заиграло более сочными переливами, а панцирь «Облика Моря» заметно утолщился.

Проще говоря — каждая грань углубила собственную суть.

Став полубогом, Элайджа с нетерпением гадал, как поведут себя эволюционировавшие заклинания. Кое-какие формулы давно напрашивались на апгрейд, но поскольку большинство чар исправно справлялось с задачами, предсказать первенца было трудно.

Да и с какой периодичностью теперь будут капать улучшения, оставалось загадкой: рассчитывать на новую эволюцию каждые десять уровней не приходилось — по системным справочникам этот интервал на полубожественном ранге растягивался минимум вдвое, а то и больше, в зависимости от архитектоники класса.

А с учетом Первозданной редкости [Изумрудного Архонта] найти крупицы информации по его прогрессии вряд ли удалось бы вовсе.

Да и как искать, когда полноценной связи между Триби и Мировым Древом по-прежнему не было. Погружаясь в дух исполина, Элайджа осязал тонкую нить, тянущуюся в бесконечную даль, но пока она висела в пустоте, никуда не ведя.

Быть может, время исправит этот разрыв.

Или чего-то критически недоставало.

Пока же оставалось лишь продолжать начатое. Единственное отличие заключалось в том, что теперь он мог беспрепятственно качать уровни, а корма для набивания опыта вокруг хватало с избытком: дефицита в монстрах пустошь не знала, да к тому же твари обладали крайне удобной привычкой прибегать на убой сами. Достаточно было просто встречать набеги — вот и всё топливо для прокачки.

Во всяком случае, пока опыт за туши не начнет катастрофически резаться штрафом за разницу уровней, но до этого порога было еще далеко.

Видя ясную тропу под ногами, Элайджа вошел в привычный рабочий ритм. Первая неделя незаметно перетекла в месяцы, большую часть которых он посвящал терраформированию окрестностей Друхмора. Внешние мегалиты уже стояли на своих местах, а корни Триби вовсю осваивали новые рубежи. Впрочем, работы друиду хватало: он продолжал выплетать живые рунические контуры из трав, грибницы и бактериальных культур.

В этом и протекали его будни. Стоило драконьему дыханию перезарядиться, он возвращался к стволу патриарха, щедро орошая округу животворящим шквалом. В эти визиты он неизменно погружался в душу Триби, отслеживая динамику его развития.

Шли месяцы, но канал связи с Мировым Древом оставался зыбким: ключевые функции — вроде узла связи, системного Банка или пространственного перехода — по-прежнему висели в глухой блокировке.

Но Элайджа не вешал нос. Даже когда первый восторг от классовой эволюции пошел на спад, он искренне радовался стабильному ежедневному прогрессу.

Пусть на завершение трудов уйдут века — теперь это не пугало: статус полубога колоссально раздвинул границы биологической жизни. Смерть от старости в обозримом будущем ему точно не грозила, так что спешить было некуда — можно было делать всё на совесть.

И всё же в минуты затишья мысли неотвратимо уносились к друзьям. Не к глиняным истуканам, с которыми он коротал вечера у корней. Нет — к настоящим, живым людям: к Сейди, Мигелю и Кармен. К Курику и Бигглу. Рамику. Аттикусу. Элайджа вспоминал даже Делайлу с Исааком и сотни других лиц, встреченных за долгие годы после прикосновения Мирового Древа к Земле.

Но чаще всего мысли возвращались к Бенедикту и жителям далекого Дравкейна. Не раз и не два у него мелькал порыв сорваться на южный континент и позвать беглецов к себе под крыло: переселение в Друхмор избавило бы их от постоянного страха и голода.

Но друид колебался — и причин тому было множество. Во-первых, при всей отчаянной тоске по общению он панически боялся нарушить хрупкий баланс Друхмора: экосистема окрепла, но оставалась уязвимой, а Элайджа слишком хорошо помнил, какой колоссальный урон род людской способен нанести любой живой среде.

Во-вторых, переход через континент стал бы для горожан дорогой смерти: насколько он помнил, полубогом среди них являлся лишь старый Зек — да и тот звезд с неба не хватал по меркам своего ранга. Надеяться, что стотысячная масса немощных смертных преодолеет этот ад — верх наивности: большинство легло бы костьми еще на подступах к Беспокойному Морю.

И наконец — он до дрожи опасался реакции Синода и властей Италона на появление Триби и цветущего оазиса. С точки зрения здравого смысла столичные патриции обязаны были ликовать: само существование дерева доказывало, что Горвет еще можно спасти.

Но Элайджа слишком близко познакомился с нравами столичной знати: эти безумцы органически не терпели ничего, что существовало вне их тотального контроля. Они неминуемо попытались бы прибрать Триби и Друхмор к рукам. А потерпев крах — со слепой яростью попытались бы стереть всё в пыль.

Такова была их гнилая порода.

Элайджа не раз гадал, не являлось ли это безумие следствием жизни среди вековой скверны. Но в глубине души понимал: дело в банальном властолюбии. Жалкие, мелочные тираны, панически боявшиеся выпустить поводья из рук — вот и вся нехитрая правда.

Так или иначе, друид отказался от идеи возвращения в Дравкейн ради эвакуации выживших. Вместо этого он упрямо продолжил экспансию, заложив фундамент под новое колоссальное кольцо мегалитов, отодвигавшее границу почти на три тысячи миль от прежнего рубежа.

Так незаметно пролетел еще год с лишним, пока однажды друид не застал себя за возведением трехсотфутового трилита на утесе, нависавшем над самым Беспокойным Морем. Отсюда открывался величественный вид на бушующие пенные валы, вздымавшиеся подобно бесконечной горной гряде.

И вдруг в туманной дали что-то блеснуло.

Поначалу отблеск едва отличался от гребней штормовых волн. Но час за часом мерцающая точка приближалась, пока Элайджа наконец не активировал «Орлиный Взор».

Каменная опора выскользнула из пальцев, с грохотом сорвавшись с обрыва в бушующую пучину. Друид даже не обратил на это внимания. Он мог лишь завороженно таращиться на то, как сквозь волны к берегу неумолимо пробивается флотилия диковинных металлических кораблей с выносными балансирами.