Элайджа окинул статуи взглядом и поинтересовался:

— Есть мысли по теме? Мудрый совет, быть может? Кармен, уж тебе-то обычно всегда есть что сказать по поводу моих опрометчивых решений без царя в голове.

Глиняная фигура хранила невозмутимое молчание.

Не проронил ни звука и Триби.

Несмотря на достижение цели, о которой он прежде не смел и мечтать, эта звенящая тишина безжалостно сбивала градус эйфории, лишний раз тыкая носом в непреложную реальность глухого одиночества. В конце концов, единственным хоть отчасти разумным существом на тысячи миль вокруг оставался Триби. А тот был деревом.

Особенным деревом, спору нет. Но всё-таки деревом.

И раздавать полезные советы в обозримом будущем явно не собирался. Некому было: Элайджа оставался бесповоротно один.

Тяжесть этого бремени привычно опустилась на плечи — знакомая ноша, но сейчас давившая со свинцовой силой как никогда прежде. Больше всего на свете ему хотелось разделить ликование хоть с кем-то — с кем угодно. Даже вечно угрюмый Бенедикт со всей своей язвительностью пришелся бы сейчас как нельзя кстати.

— Выходит, решать только мне, — обронил он, опустившись на землю и прислонившись спиной к стволу Триби. Он физически ощущал, как древесный дух циркулирует по жилам исполина — словно размеренный пульс, но неизмеримо глубже и полнокровнее. Сущность потянулась навстречу, пытаясь сплестись с его сознанием, но друид удержал границы собственной души на замке: чтобы сделать правильный выбор, требовалась абсолютно трезвая и чистая голова.

Три варианта.

Вестник Жизни. Изумрудный Архонт. Первородный Владыка.

У каждого пути имелись свои плюсы и минусы. И каждый нес в себе сокрушительную мощь. Элайджа не сомневался, что не прогадал бы ни с одним из них. И тем не менее всё его дальнейшее будущее сейчас висело на острие этого решения: неверный шаг — и судьба свернет в принципиально иное русло.

Логика настойчиво подталкивала к выбору Первородного Владыки — максимально прямого и органичного продолжения его текущего класса. Выбери он эту стезю — и вектор развития останется безупречно ровным. Прямым как стрела. Он просто продолжит шагать по той же колее, по которой шел всегда.

В таком постоянстве крылась своя прелесть. В конце концов, нынешний класс служил ему верой и правдой: он сидел как влитой — словно разношенный, уютный свитер. Был до боли знаком, и сюрпризов от него ждать не приходилось.

Но и чего-то по-настоящему особенного в нем не сквозило.

Мощь — безусловно: любой класс Первозданной редкости мог похвастаться запредельным потенциалом, и щедрые бонусы к атрибутам говорили сами за себя. И всё же в глубине души скреблось навязчивое предчувствие, что этот выбор станет ошибкой. Сформулировать причину словами друид не мог — лишь голое интуитивное отторжение.

Для контраста: перечитывая карточку Изумрудного Архонта, Элайджа осязал глубинное, пульсирующее течение силы, какого не ощущалось ни в одном другом варианте. И разгадать его природу труда не составило: это было эхо того самого далекого, едва слышного клича, что он уловил во время ментального единения с Триби. Дыхание Мирового Древа.

И всё же, невзирая на обещанное могущество, перед лицом этого присутствия друид ощутил легкий холодок стеснения.

Он никогда не страдал аллергией на чужую власть. До системного перерождения Земли Элайджа исправно соблюдал законы общества: если не считать юношеских попоек — на короткое время вышедших из-под контроля после трагической гибели родителей — да редких штрафов за превышение скорости, он закон чтил свято. Ни бунтарем, ни анархистом, яростно клеймящим сапог государственной машины, он отродясь не был.

Всё изменилось в тот миг, когда Земли коснулось Мировое Древо. Быть может, виной тому были первые пару лет выживания в диком лесу в полнейшей изоляции. Или крушение прежнего миропорядка. А скорее всего — сама опьяняющая мощь, перековавшая его естество. Так или иначе, уже много лет Элайджа жил исключительно по собственным правилам — сколь бы скудны они ни были. Никто не смел указывать ему, что делать, да и дураков пробовать почти не находилось.

Он был свободен.

Класс Изумрудного Архонта нес в себе угрозу этой свободе: он мгновенно ставил его в подчинение воле и капризам Мирового Древа — чем бы те ни являлись на практике.

Перед мысленным взором невольно всплыли жрицы, встреченные им в Эльдратуне. Их жизни им не принадлежали: женщины всецело зависели от прихотей высшей сущности, признанной самой Системой. Как именно работали эти сакральные шестеренки — была ли их паучья богиня Трансцендентом или кем-то иным, — друид не знал, но понимал кристально ясно: позволить кому-то со стороны вертеть своей жизнью он не позволит ни за что на свете.

С другой стороны — Мировое Древо не являлось личностью в привычном смертном понимании. Не совсем. Сущностью — безусловно, но по духу оно походило скорее на фундаментальную стихию мироздания, нежели на персонифицированное божество со своими закидонами. Да и положа руку на сердце: Элайджа состоял на службе у Мирового Древа с той самой секунды, когда Система закрепила за ним архетип Друида.

И будь он честен с собой до конца, то признал бы: за интересы Мирового Древа он встанет горой при любом раскладе, какой бы класс ни выбрал.

И всё же в этом сквозило подобие клетки.

Или заповедника строгого режима.

Путь Смотрителя отдавал тем же привкусом, разве что решетка там была куда более осязаемой. Класс обладал воистину чудовищной силой — статус Древней редкости говорил сам за себя. Лишь по этой причине Элайджа вообще обратил на него внимание. Иначе вышвырнул бы из головы без раздумий — главным образом потому, что этот путь намертво загонял в жесткие рамки, ломая через колено всё его естество.

Когда-то — на самой заре пути — Элайджа, быть может, с радостью ухватился бы за возможность сделаться чистым Целителем и созидателем. Эта благодатная грань лишь окрепла за годы терраформирования Друхмора и окрестных пустошей: в иной жизни он, вероятно, нашел бы в такой доле подлинное счастье.

Но сейчас?

Когда над головой нависла вся громада Мультивселенной?

Такая участь казалась еще более тесной темницей, чем служение в чине Изумрудного Архонта.

Впрочем, свои неоспоримые козыри имелись и здесь: поставь он перед собой цель во что бы то ни стало оживить весь Горвет целиком — лучшего инструмента было не найти в природе. Без сомнений, класс сжал бы титаническую задачу тысячелетий до рамок одной человеческой жизни. Мало того — смена профиля распахнула бы колоссальные горизонты для прокачки: Целители гребли системный опыт за исцеление ран, Первопроходцы поднимали ранги за разведку неизведанного, а Смотритель гарантированно качался бы на преобразовании мертвой целины.

С этим классом он смог бы вернуть Горвету былое величие, выковав цветущий оазис прямо посреди пасти Бездны.

Но являлось ли это его истинной целью?

Да ни в жизнь. В лучшем случае этот проект служил утешительным призом на случай, если вырваться из мертвого мира не удастся вовсе. В худшем — банальным спасением от надвигающегося безумия. А подлинная суть заключалась в том, что стройку он затеял лишь как трамплин для рывка к родному дому.

Стать Смотрителем означало за деревьями потерять лес.

По этой причине единственный вариант Древней редкости отправился в утиль.

Оставались две дороги. Разложив всё по полочкам, друид понял: выбор предельно прост. Изумрудный Архонт даровал колоссальное могущество и прямую протекцию Мирового Древа — ценой частичной утраты абсолютной автономии. Первородный Владыка предлагал всё то же привычное русло, по которому он двигался со времен выбора Анимиста — со всем сопутствующим комфортом и безопасностью.

Сказать, что второй вариант был плох, нельзя: он тоже нес в себе колоссальную мощь, и выбери его Элайджа — разочарованным бы точно не остался.

Вот только червь сомнений грыз бы его до конца дней.

Впрочем, одного лишь любопытства не хватило бы, чтобы отбросить проверенный путь. Заглянув глубже в себя — в истинную причину своих колебаний, — Элайджа наткнулся на банальный страх. Не перед гибелью. Не перед яростной сечей. И даже не перед вечным одиночеством.

Он боялся ответственности. До дрожи в коленях страшился взвалить на плечи высшую власть — и не оправдать надежд. Боялся, что этот долг стреножит его по рукам и ногам, заперев в существовании, где он больше не будет полновластным хозяином собственных поступков.

— Если взглянуть под таким углом — никакого выбора тут нет вовсе, — негромко произнес он, глядя на кору Триби.

Сколь бы сильно Элайджа ни презирал кандалы, пасовать перед вызовом он ненавидел в сто крат сильнее. И пусть друид сомневался, что Мировое Древо станет грубо вмешиваться в его повседневные дела, он твердо знал: вздумай верховная сущность навязать ему свою волю силой — она наткнется на гранитное, глухое сопротивление.

Не то чтобы он рассчитывал победить в такой схватке.

Нет — Мировое Древо обладало слишком сокрушительной мощью, чтобы тягаться с ним на равных.

Но если высшая воля пойдет вразрез с его собственными убеждениями — Элайджа попросту откажется повиноваться. А сдвинуть его с места, стоило ему упереться рогом, не мог никто в подлунном мире. Ни Трансцендент. Ни Пожиратель. Ни само Мировое Древо.

К тому же причин считать Древо врагом не было вовсе — скорее уж наоборот. Союзником его назвать язык бы не повернулся: подобные мирские категории были неприменимы к столь всемогущей сущности. Но сама ее первородная природа дышала в унисон с его собственным естеством.

По этой причине — да и по сотне других, сформулировать которые словами он вряд ли сумел бы, — Элайджа сделал свой выбор. Он утвердил эволюцию класса [Владыка Первородства] в [Изумрудный Архонт].

В ту же секунду мироздание замерло.

Ни шелеста крон в вышине. Ни дуновения ветра. Ни капель росы, срывающихся с листьев. Застыл даже пульсирующий дух Триби.

А затем из самой сердцевины дерева ударил ослепительный гейзер: плотная, концентрированная волна эфира и первородной витальности мгновенно взяла друида в кольцо, смыкаясь вокруг тела и впитываясь в поры с каждой секундой.

Короткая вспышка паники обожгла рассудок, но тут же захлебнулась под накатившей волной глубочайшего облегчения и сакрального чувства обретения дома, пришедшего вместе с прикосновением Мирового Древа. Если в душе и тлели крохи сомнений, они без следа растворились под сенью этого благословенного контакта: соприкосновение продлилось меньше секунды, но за это мгновение все застарелые страхи итаяли, сменившись абсолютным, кристальным покоем.

Отголоски этого умиротворения продолжали вибрировать в жилах еще долго после того, как высшее присутствие отстранилось.

Плотный энергетический смерч бушевал вокруг добрых несколько минут. И всё это время тело Элайджи — сама первооснова его смертного естества — перековывалось заново. Ощущение живо напомнило прорыв культивации, но начисто лишенный терзающей боли.

Когда марево рассеялось, он осознал: стал сильнее буквально во всех мыслимых аспектах. Это сквозило в налитых пружинистой мощью мышцах, в бешеной скорости мыслительных потоков и в исполинском размахе ветвей преобразившейся души. Энергетическое ядро мерно гудело сокрушительным потенциалом, а эфир в каналах культивации сделался гуще и чище, чем когда-либо прежде.

Глубокий выдох сорвался с губ.

И земля вокруг содрогнулась.

Наконец-то он шагнул на ступень полубога.

Но прежде чем друид успел заглянуть в обновленный системный статус, в груди поднялось странное давление. Легкие распахнулись шире обычного, жадно аккумулируя хлынувший внутрь эфир: мана стремительно перемешивалась со сверхплотной жизненной силов, прямо на ходу выплетаясь в невиданное доселе плетение. Ни с чем подобным ему сталкиваться еще не доводилось: сила ощущалась куда более сокрушительной. Естественной. Она была неотъемлемой частью его плоти и крови.

Он хрипло кашлянул.

И изумрудная волна первородной энергии сорвалась с губ — закружившись в воздухе пляшущими дугами зеленоватых молний! Волна прокатилась по поляне вокруг Триби, и прямо по ее следу неистово хлынула жизнь: венчики цветов, сочные травы и молодые кустарники с треском пробивали черную пашню, вымахивая во весь рост за секунды вместо долгих недель! Словно «Замысел Природы» выкрутили на абсолютный, запредельный максимум.

Вот только заклинания друид не плел.

Во всяком случае — не в привычном смысле слова.

Разинув рот, он завороженно наблюдал, как витальный шквал искрится по равнине, уносясь далеко за горизонт. Всюду, куда дотягивался зеленый всполох, победно вздымалась густая растительность. И вглядевшись пристальнее — как собственным зрением, так и сквозь призму «Души Дикой Природы», — Элайджа узрел нечто воистину грандиозное.

При всех его титанических усилиях Горвет разительно отличался от живой Земли: планету вырвали с корнем, и века пребывания в могильном вакууме Бездны не могли пройти бесследно. Элайдже удавалось сглаживать этот тлен, да и рост Триби здорово помогал держать рубежи.

И всё же в воздухе неотступно витал мерзкий душок искусственности: словно находишься в дорогом, идеально вылизанном террариуме. Или в вольере зоопарка. В лучшем случае — в искусственно поддерживаемом заповеднике.

Но эта волна жизни наконец-то сокрушила невидимый барьер! Многовековое проклятие Бездны, довлевшее над Горветом, окончательно дало трещину: хватка мертвой пустоши разжалась, безоговорочно уступая место первозданной, подлинной дикой природе.

Поздравляем, юный дракон. Вы раскрыли потенциал своего наследия. Вдохните жизнь в этот мир, и он покорится вашей власти.

Элайджу качнуло на месте. Очень долго он наивно полагал, будто способность перегружать и спаривать заклинания являлась материальным воплощением легендарного драконьего дыхания. И заблуждение казалось вполне логичным — в конце концов, этот разрушительный каскад срывался прямо из его распахнутой пасти.

Но лишь теперь он осознал, сколь слеп был все эти годы.

Наконец-то, пройдя сквозь ад и возродившись заново, он пробудил истинное, первородное дыхание дракона.