Ветви души Элайджи простирались почти на полмили во все стороны. Стоило опустить мантию хотя бы на секунду — и растения неминуемо погибли бы. Этот жестокий урок он успел твердо усвоить за пару месяцев непрерывного труда.

Его первоначальная радость при виде буйно распустившейся травы быстро угасла, когда он осознал: после адаптации каждый росток имел строгий «срок годности», продлить который можно было лишь непрерывным воздействием «Мантии Власти». Выстроенная им структура работала исключительно в тандеме с сетью мицелиальных гиф, натянутых между ветвями, и без любого из этих факторов зелень моментально чахла.

И всё же посреди разочарования забрезжила надежда: стоило подержать покров мантии несколько дней подряд, как трава окончательно приспосабливалась к среде. И однажды закрепившись, могла существовать уже бесконечно.

Поэтому Элайджа включил эту фазу в свой распорядок и шаг за шагом подчинял побеги своему замыслу. Непрерывно удерживать «Мантию Власти» было нелегко, но друид давно перерос тот уровень, когда спасовал бы перед подобной рутиной. Он стоически терпел лишения, пядь за пядью оставляя неизгладимый след на теле мертвого мира.

На преображение всего Друхмора ушло почти полгода.

К этому моменту проект сожрал уже около четырех лет, и это не считая времени, ушедшего на дорогу к котловану или на культивацию. В общей сложности на Горвете он провел не меньше шести лет. А быть может, семь или восемь — смотря насколько точным оказывался его внутренний счет дней.

Впервые оказавшись здесь, он наивно грезил о скором возвращении домой. Мечтал, как ворвется на Землю в последний миг, покорит оставшиеся Первородные Царства и вырвет мир из пасти рока. Станет триумфатором, спасшим целую цивилизацию.

Но сказки не случилось.

Если человечество и сплотилось, отстояв Землю от изъятия, они сделали это сами, своими силами. Элайджа не был для них даже сторонним зрителем.

Бессилие своего положения душило и злило, заставляя вкалывать с удвоенным остервенением — хотя бы потому, что работа отвлекала от ядовитых мыслей. От осознания того, что он даже не знает, живы ли еще его близкие и друзья. Пока руки были заняты делом, ему удавалось не бередить эти раны.

И он не разгибал спины.

Быть может, именно в этом и крылась причина, по которой он с такой готовностью ухватился за столь большой труд.

Так или иначе, делу он отдавался без остатка и отступать не собирался, пока не доведет замысел до победного конца.

Он колдовал над травой, сплетая тысячи разрозненных элементов в единую монолитную экосистему. Задача была не из легких: за минувшие годы Элайджа узнал о селекции и ботанике неизмеримо больше, чем смел мечтать в прошлой жизни. Тягаться с Нертусом он по-прежнему не дерзал, но проделал колоссальный путь за относительно короткий срок.

Хочется верить, старый спригган гордился бы его успехами.

Наконец трансформация завершилась — с последним кустиком вся чаша Друхмора преобразилась до неузнаваемости. Предстояло еще несколько дней выдерживать долину под сенью мантии, но невзирая на усталость, Элайджу затопило глубокое чувство законной гордости.

До финала оставалось пахать и пахать, но фундамент он заложил железобетонный. Оставалось уповать, что этого хватит.

Четыре дня спустя он вернулся в шатер и позволил себе немного отдохнуть. Расслабиться целиком не удавалось: время от времени пустошь рождала бродячих тварей. Дальше Бездонного Рва они не пробивались, но дай им волю — чудовища в мгновение ока растоптали бы плоды его каторжных трудов.

К счастью, отражать пришлось лишь один серьезный прорыв, и друид перехватил тварь задолго до того, как та успела нанести непоправимый ущерб.

Покончив с угрозой, он вернулся в центр рощи и вновь углубился в конспекты. Годами он наблюдал за тем, как Нертус пестовал Рощу Сердцелесья. Спригган был истинным чародеем, когда дело касалось взвинчивания витальности и концентрации эфира за счет правильного распределения островной флоры.

Очень долго Элайджа лишь смутно догадывался о сути происходящего, но теперь морок спал: Нертус буквально выращивал живые ритуальные круги! Они не бросались в глаза, безупречно маскируясь под дикую природу, но оглядываясь назад, друид наконец разглядел их подлинную суть.

И даже при мертвом отклике локуса — оставалось надеяться, что обрыв связи объяснялся изоляцией Горвета, а не страшной вероятностью того, что Земля перестала существовать вовсе, — память сохранила каждую деталь до мелочей. Последние годы он убил немало бессонных ночей на воссоздание этих чертежей на страницах блокнотов.

Ошибок наделал порядочно, но в конечном счете во всём разобрался.

Во всяком случае, насколько позволяло судить собственное понимание.

Теперь пришла пора пустить теорию в дело.

Прежние труды сводились исключительно к выжиганию скверны из воздуха и почвы. Теперь же требовалось обуздать и перенаправить фоновую витальность и эфир. Плотность маны и без того зашкаливала — почти не уступая ядру Рощи Сердцелесья. Но Элайдже этого было мало.

Ради этой цели он с головой ушел в работу. Теперь, когда скверна отступила, можно было заставить расти и другие культуры. Задача оказалась не из простых и сжирала прорву сил: приходилось сутками заставлять побеги пускать корни, непрерывно омывая их коктейлем из «Мантии Власти» и «Благословения Рощи».

Впрочем, к монотонной специфике друидского садоводства он давно притерпелся. Более того: в этом труде находилось странное, щемящее утешение. Возрождение мертвой земли наполняло существование тем глубинным смыслом, которого он не ведал никогда прежде.

И сколь бы непосильной ни казалась ноша, обузой она для него не являлась: священный созидательный труд он принимал всем сердцем.

И Друхмор расцвел.

Поначалу то были лишь редкие ростки там и сям, но с каждой неделей Элайджа накачивал долину всё новыми порциями витальности. И тогда открылось еще одно скрытое свойство вытесанных им мегалитов: кольца работали как накопительные барьеры, надежно запирая жизненную силу внутри и не давая ей рассеиваться во внешнем пространстве.

Концентрация нарастала лавиной, пока почти год спустя пустошь не обратилась в цветущий сад, ничуть не уступавший лучшим земным заповедникам. Со стороны он казался диким, едва ли не первобытно-хаотичным. Но под покровом дерна Элайджа выстроил систему, безупречно повторявшую геометрию Нертуса: сплетения корней и лоз, кустарники и венчики цветов сливались в гигантские рунические контуры, до предела разгонявшие окружающий фон.

Наконец, окинув творение взглядом с высоты, друид почувствовал: он дома.

И лишь тогда позволил себе выдохнуть. Долина едва заметно вздрогнула, когда он втянул мантию, но экосистема устояла. Даже спустя несколько дней полноценного отдыха плотность витальности продолжала расти сама по себе, выйдя на устойчивое плато лишь к исходу месяца.

И всё же Элайджа не спешил.

Он наблюдал.

И терпение окупилось сторицей: он нащупал конструктивный огрех. Устранить брешь труда не составило, но друид прекрасно понимал: запусти он следующий этап досрочно — времени на исправление ошибок уже не осталось бы.

Так минуло еще несколько недель, пока он методично не заделал все щели, не сгладил перепады и не вычистил последние дефекты. Лишь когда целый месяц прошел без единого сбоя, он решился сделать следующий шаг.

В самом центре Друхмора высилась древняя арка, а под ней зиял колодец. Элайджа давно засыпал его жерло, щедро смешав добрую треть запасов «Почвы Возрождения» с несколькими тоннами грунта, натасканного из окрестностей. Он опустился на колени, погрузив пальцы в черную землю: почва была влажной, податливой и пружинистой.

Но к посадке еще не готовой.

Не теряя времени, Элайджа шагнул в центр котлована и опустился на землю. Глубокий вдох — и он призвал «Благословение Рощи». Тяжелые капли живительного ливня хлынули с небес, жадно впитываясь в суглинок. Следом он активировал «Проводник Рощи». Ни витальность, ни эфир на зов не откликнулись — привычная немая тишина с момента его падения на Горвет, — но навык выполнил главное: насквозь пропитал грунт его личной духовной сигнатурой. В связке с непрерывной «Мантией Власти» и ласковым дождем это создало концентрированный резервуар жизненной силы, идеально подходивший для грядущего ритуала.

Погрузившись в медитацию и удерживая плетения, он потянулся «Душой Дикой Природы» вглубь пласта в поисках спящей микрофлоры — эндоспор или дремлющих актинобактерий. И не нащупал ровным счетом ничего. Это противоречило законам биологии: даже в самом безжизненном грунте обязаны были дремать невидимые зерна жизни.

Но законы Бездны на земные правила плевать хотели.

Впрочем, друид был готов к подобному раскладу: более того — ожидал его. И держал в рукаве готовое решение. Страсть к накопительству сослужила добрую службу: в его «Сумке Травника» скопился изрядный запас черенков и семян. Он выпотрошил зачарованный мешок дочиста, закопав всё до последней травинки. Туда же отправилась полузабытая баночка дрожжевой закваски, после чего друид сменил облик на грибного стража и ударил «Троном Спор», равномерно распределяя органику по всей толще.

А затем терпеливо ждал, пока бактериальный бульон забродит. Несколько семян проклюнулись и потянулись вверх, но Элайджа жесткой волей оборвал их рост: микроорганизмы добрались до побегов, запустив процесс естественного перегнивания и щедро насыщая почву гумусом и питательными веществами.

И всё это время он непрерывно омывал колодец дождем «Благословения Рощи», духовным ароматом «Проводника Рощи» и очищающей мощью «Мантии Власти».

В подобных делах главным фактором оставалось время: напитать мертвую породу жизнью наскоком невозможно — нельзя просто щелкнуть пальцами и заставить бактерии размножаться по приказу. Но можно было бережно подталкивать процесс в нужное русло, чем он и занимался следующие недели.

И наконец — земля созрела.

Погрузив руку в недра «Тайной петли», он извлек свое единственное семя Древа Предков. Сказать по правде, он и думать забыл о его существовании, пока в голове не начал кристаллизоваться этот план. Теперь же от всхожести этого зернышка зависело абсолютно всё.

Он подготовил почву. Создал максимально идеальные условия для вегетации, на какие только был способен смертный разум: долгие годы каторжного труда были принесены на этот алтарь. И теперь пробил час посадки.

Зачерпнув горсть влажного чернозема, он отложил ее в сторону. Бережно, с замиранием сердца опустил драгоценное семя в крошечную лунку и присыпал землей. Сомкнув веки, он сплел формулу «Замысла Природы» и бросил абсолютно все листья своего ментального древа — все восемьдесят один кластер разума — на то, чтобы направить прорастание к триумфу.

Поначалу не происходило ничего.

Шли дни, а семя упрямо отказывалось пробуждаться.

Но затем, на исходе второй недели, зародышевый корешок пробил плотную скорлупу: крошечный росток устремился вглубь, но медленнее, чем у любого другого растения, с которым Элайдже доводилось иметь дело. И это было прекрасно — именно этого он и добивался! Он мог бы форсировать вегетацию силой магии: друидские инстинкты так и подмывали нажать на газ. Но форсированный рост породил бы пустой, хрупкий тростник.

Для Земли такой суррогат, быть может, и сошел бы, но с этим древом друид рисковать не имел права. Оно обязано было вырасти исполинским и несокрушимым: любая помарка обратила бы годы труда в прах.

Недели сменялись месяцами. Зародышевый корешок удлинялся на жалкие доли дюйма, попутно жадно всасывая влагу и питательные соки, перекачивая их в сердцевину семени. Витальность внутри запульсировала яростным, чистым светом, раскручиваясь всё быстрее с каждой прошедшей неделей.

И наконец на свет проклюнулся побег.

Элайджа едва не закричал от ликования при виде этого крошечного зеленого хвостика, коему однажды суждено было стать исполинским монолитным стволом. Как и корень, побег развивался неспешно, но к неописуемой радости друида — стабильно и мощно.

По мере роста Элайджа тончайшими штрихами корректировал его внутреннюю структуру. Серьезных искажений он не вносил: дерево-насос для поглощения стихий, вроде того, что он взращивал у Первородных Царств, здесь было ни к чему. Напротив — он стремился воссоздать первозданную стать его великого предка: того самого Древа Предков, что дремало в сердце его далекой рощи.

Но крепче.

Выше.

Несокрушимее.

Оно обязано было превзойти оригинал во всех отношениях.

Но для этого юный росток нельзя было тащить в жизнь волоком на одном лишь магическом допинге: он должен был научиться стоять на собственных ногах, иначе фундамент окажется гнилым. Элайджа создал безупречную среду — но воспользоваться дарованными преимуществами побег должен был самостоятельно.

Он буквально затаил дыхание, пока недели складывались в месяцы. И когда первый зеленый росток наконец победно пробил толщу черной земли, навстречу сумрачному небу Горвета, по щекам друида покатились горячие слезы.

Наконец-то хоть что-то пошло правильно. Наконец-то он обрел настоящую надежду.