Вонь ударила в ноздри задолго до того, как показалась сама мерзость.

Смесь гниющего мусора, нечистот и едкого озона сплелась в чудовищный смрад, от которого к горлу тут же подкатил рвотный спазм. И пока Элайджа упорно месил когтями грязь под «Покровом Ловчего», вонь лишь набирала силу. С каждой пройденной милей амбре становилось всё невыносимее, пока друиду не начало казаться, будто гнилостный дух въелся в самые поры его чешуи.

В обычных обстоятельствах он бы давно принюхался и перестал замечать вонь. Но на сей раз всё было иначе: абстрагироваться от этой гадости не получалось, привыкнуть — тем более. Она намертво пропитывала собой всё сущее. Элайджа уже подсознательно ожидал, что опустит взгляд под лапы и увидит хлюпающую жижу нечистот, чавкающую между пальцами.

Но под когтями ничего подобного не обнаружилось. Пейзаж оставался неизменным на протяжении всего месяца, минувшего с тех пор, как горы скрылись за горизонтом: бескрайняя, выжженная равнина, рассекаемая лишь редкими руслами рек скверны. Даже твари Бездны почти перевелись, превращая пустошь в подобие лунного пейзажа — вот только куда более мертвого и гнетущего.

Странное дело: эфирный фон в воздухе оказался на порядок плотнее привычного — казалось, жуткий смрад шел рука об руку с густым энергетическим туманом.

Когда-то эта земля была житницей целого мира: бескрайние плодородные равнины, чьи урожаи щедро кормили всё население планеты. Теперь же пологие холмы истерлись под ледяными ветрами, а пустошь вымерла настолько, что даже с теми аграрными руническими дисками, что он видел в Италоне и Дравкейне, здесь не проклюнулась бы и чахлая былинка.

Элайджа втянул голову в плечи от пронизывающей стужи и подался вперед навстречу секущему ветру. Несмотря на видимую мертвость равнины, маскировку он не снимал ни на миг: в незнакомых краях расслабляться было себе дороже — этот жестокий урок он успел выучить на собственной шкуре. Еще в горах он как-то решил размять ноги в человеческом обличье и едва не угодил на обед к мастерски замаскированной твари, слившейся со скалой ради внезапной засады.

Чудовище он тогда одолел, но впрыснутый им токсин мучил друида больше недели. В какой-то момент он всерьез решил, что отдаст концы: целительные плетения наотрез отказывались выжигать заразу, и даже «Мантия Власти» лишь слегка притупляла ядовитую лихорадку.

На второй неделе он и вовсе жалел, что остался жив: казалось, будто он подхватил тяжелейшее токсикоинфекционное отравление в своей жизни, помноженное на дикий жар, превращавший каждую секунду в вечность агонии. По шкале чистейших мук то состояние лишь самую малость уступало пыткам на склонах шпиля-обелиска.

К счастью, Серебряное Тело в итоге перемололо и исторгло отраву, и следующие две недели ушли на медленное восстановление сил. Увы, эта вынужденная заминка пробила внушительную брешь в провизии, которая и без того таяла на глазах: очень скоро ему вновь придется перейти на опостылевшую диету из сырого мяса убитых монстров.

Перспектива не радовала ни капли.

С запасами питьевой воды дела, по крайней мере, обстояли получше. В Дравкейне он разжился руническим ситом-фильтром, позволявшим очищать отравленную влагу планеты, но пить эту гадость добровольно хотелось меньше всего на свете.

Так или иначе, горы остались позади, уступив место выстуженной ледяной равнине. Марш через пустошь показался бы монотонной рутиной, если бы не въедливая вонь и нарастающая плотность эфира, настойчиво шептавшие: впереди ждет нечто поистине чудовищное.

Будь он на Земле, ожидания были бы прямо противоположными: там бы он со всех ног мчался навстречу столь мощному эманационному фону, сулившему редчайшее природное сокровище. Но на изъятой планете иллюзий строить не приходилось: у источника этого смрада райские кущи его явно не ждали.

Первый силуэт проступил на горизонте более чем за сотню миль: поначалу лишь бесформенное темное пятно вдали, но вскоре оно обрело очертания подлинного кошмара.

Подобравшись на пятьдесят миль, Элайджа замер и вгляделся вперед сквозь «Орлиный Взор». И сдавленный вздох сорвался с оскаленных клыков.

По форме это напоминало колоссальное дерево, начисто лишенное листвы. Его ветви раскинулись шатром шире мили во все стороны, а верхушка взмывала так высоко в небосвод, что макушка терялась в свинцовых тучах. Но чем дольше друид всматривался в исполина, тем сильнее резало глаз противоестественное несоответствие.

Главное уродство заключалось в том, что вместо коры и древесины исполин был сложен из колышущейся, пульсирующей сырой плоти. Сучья походили на гигантские щупальца, а жирный, оплывший ствол омерзительно подрагивал от порывов свирепого ветра. Маслянистая пленка слизи зловеще отражала фиолетовое сияние небесных рек скверны, а плотяные корни то вздымались из грунта, то вновь уходили под землю на долгие мили во все стороны.

Ближайший отросток лежал всего в паре сотен ярдов от друида.

Опустившись на колени, Элайджа подался вперед, встав на четвереньки. Едва передний коготь коснулся земли, он раскинул сеть духовного восприятия. Осознание масштабов опасности накрыло мгновенно.

Корневища переплетались впереди и позади, окружив его настолько плотным кольцом, что страшно было лишний раз перевести дух. И эти плотяные щупальца не были одинаковыми: они ветвились паутиной мелких, судорожно шевелящихся пальчатых отростков, и друид искренне изумился, как не засек их в ту же секунду, когда вошел в зону поражения.

Потребовалось еще немного сосредоточения, чтобы разгадать загадку: стоило вниманию хоть на йоту рассеяться, как сфокусироваться на шевелящейся массе становилось почти невозможно. Это походило на ментальный морок, но учитывая, что на голове по-прежнему покоились «Рога Дикого Ревенанта», надежно защищавшие от пси-воздействий, Элайджа быстро сообразил: работала пассивная маскировка самого чудовища.

Внезапно безжизненность равнины обрела кристально ясный смысл.

Желая проверить догадку, друид осторожно отступил назад, через равные промежутки припадая к земле для сканирования. Через пару часов он уже почти не сомневался в выводах, а к исходу суток утвердился в мысли окончательно: корни этого древа расползлись до самых горных отрогов.

Покружив по округе, он наконец воочию увидел процесс охоты: пара летающих тварей сцепилась в воздухе, яростно оспаривая добычу, и кубарем рухнула к земле. Стоило им опуститься на пару десятков футов над равниной, как плотяные канаты со взрывом вырвались из грунта, обвили летунов сотнями щупалец и в мгновение ока уволокли под землю.

Всё заняло долю секунды — едва взгляд успел зафиксировать бросок. Не выслеживай Элайджа маневр целенаправленно — ни за что бы не заметил. Но сам вывод отрезвлял до глубины души: он целыми днями беззаботно шагал по гигантской мясорубке, даже не подозревая об этом!

Но на самом дне разума зрело иное чувство — куда более яростное и беспощадное. Отвращение и гнев застилали глаза, сплетаясь с десятками других эмоций. А превыше всего пылало непреодолимое желание исправить увиденное кощунство.

Он уничтожит это мерзкое извращение самой сути древесной жизни. Так или иначе.

Приняв решение, Элайджа развернулся и зашагал к источнику скверны, чувствуя, как внутри с каждой секундой закипает глухая ярость. Чем ближе вырастала громада, тем сильнее оскорбляло друида одно лишь ее существование. Этой твари не должно было быть в мироздании. Священный образ Древа не имел права служить личиной для Бездны — и само это глумление переполняло его гневом настолько жгучим, что Элайджа понимал: эмоция иррациональна. И всё же обуздать ее не мог.

Подойдя вплотную к мерзости, он осознал, что гигант куда монументальнее, чем казалось издали: заплывший салом ствол раздавался в ширину по меньшей мере на добрую сотню ярдов, а уродливый бугристый нарост у основания — мясная карикатура на корнеплод — пульсировал прямо под лапами.

Оставлять тварь в живых он не собирался, но хватило ума не бросаться в лобовую атаку с порога: исполин фонил силой матерого полубога, и отнюдь не из слабых. Друид видел скорость его корневищ, ощущал колоссальную мощь и отдавал себе трезвый отчет: потеряй он бдительность — и отправится на корм следом за теми летунами.

Поэтому он затаился. Выжидал. Наблюдал, методично выискивая уязвимости или поведенческие шаблоны.

Никаких слабостей не обнаружилось: исполин почти не шевелился, за исключением моментов охоты. Сверху непрерывно струились водопады концентрированной скверны — тварь каким-то непостижимым образом впитывала яд прямо из верхних слоев атмосферы.

Извращенное подобие фотосинтеза.

И в других аспектах оно поразительно точно копировало структуру обычных деревьев: внутренние контуры до боли напоминали привычную друидскую биологию, вот только каждая жилка здесь была отравлена плотоядным голодом.

Было ли оно когда-то подлинным природным сокровищем? Или разумным дендроидом вроде Нертуса, чей баланс изначально сильнее кренился к древесному началу? А может, колонией слившихся воедино паразитов? Подобные симбиозы Элайдже уже встречались.

В конце концов, это не имело значения.

Оставить это порождение дышать друид не мог: оскорбленные чувства не позволяли, да и груз вины за бездействие раздавил бы его потом изнутри. И наконец — в глубине этой туши он осязал глухую боль. Чудовищное искажение самой сути жизни, звучавшее как безмолвный крик о пощаде.

И он ударил.

Когти с размаху вонзились в оплывший ствол: фонтаны жира и вонючего гноя хлынули из разверзшихся ран. «Эфирный Сепсис» и «Ползучий Мор» мгновенно вцепились в плоть. Одновременно дюжина кристаллических пауков высыпала на кору, впрыскивая смертоносный яд десятками челюстей.

Едва друид сорвал с себя скрыт, колосс ожил: ветви-щупальца взметнулись ввысь, а корни — толщиной от корабельных канатов до вековых бревен — со взрывом вспороли грунт. Ливень земли смешался с фонтанами гнилой сукровицы, моментально заляпав ящера с головы до пят. Но атаку он не прекращал ни на миг: требовалось наслоить как можно больше стаков проклятий, прежде чем чудовище вынудит его перетечь в более защищенную форму.

Пока отростки рассекали воздух, пытаясь захлестнуть его в мертвую петлю, Элайджа стремительно карабкался вверх по бугристому стволу: каждый удар когтей вгонял в плоть всё новые порции ядовитой порчи.

Впрочем, очень скоро тварь козырнула новым фокусом: костяные шипы без предупреждения брызнули прямо из древесной плоти во все стороны. На уклонение оставались доли секунды: от двух кольев друид увернулся, но разминуться с третьим не успел. Во всяком случае — целиком.

Острие вспороло бок, скрежетнув по ребрам и сорвав лоскуты чешуи вместе с мясом. Элайджа отскочил, на лету запуская метаморфозу: не успели лапы коснуться незримой опоры «Шага по Облакам», как он уже обратился в «Облик Спор». И тут же ринулся в контратаку, разворачивая «Трон Спор». Впечатавшись в ствол, он раз за разом обрушивал на кору «Притязание Природы».

Исполинские грибные щупальца вырвались из грунта, намертво оплетая шевелящиеся корни и дробя их в труху. Верещащий вой сотряс воздух, пока новые костяные наросты остервенело прошивали отростки мицелия. Но именно этого друид и добивался: из каждой раны фонтанами били желтые споры, заволакивая пространство густым охряным облаком чумы.

Тем временем Элайджа молотил по мясистому стволу: толстый слой жира гасил дробящие удары, сводя урон к минимуму. Но в «Облике Спор» имелись и когти.

Сменив тактику, он принялся рвать и грызть плоть зубами. Гной и жир заполняли пасть едким вкусом тухлятины, но друид не обращал внимания: продолжал драться и колдовать, вбивая во врага максимальное число стаков ядов и спор.

Рано или поздно ресурс этой стратегии должен был иссякнуть. Элайджа снова сменил форму — на сей раз развернувшись во всю мощь драконьего облика. Тело налилось исполинской силой, пока он вливал в каналы «Дикое Возрождение» и «Благословение Рощи», одновременно концентрируясь на двух ключевых заклинаниях: первое он запер в глубине грудины, накачивая мощью, а второе высвободил немедленно.

«Грозовой Домен» ударил вокруг снопами молний, выжигая всё в радиусе сотни ярдов. Запах паленого мяса ударил в ноздри, пока древо плоти билось в непрерывных паралитических судорогах. А заклинание в груди продолжало расти, пока Элайджа шел на таран.

На сей раз драконьи когти вонзались неизмеримо глубже: с яростью взбешенного первородного ящера считаться приходилось каждому. Ведомый клокочущим бешенством, Элайджа вырывал из ствола целые пласты мякоти, прорубая борозду в глубину. Чудовище вновь осыпало его градом шипов, но большинство стрел бессильно рикошетило от изумрудных пластин. Те редкие иглы, что пробивали чешую, друид просто игнорировал: раны мгновенно штопались исцеляющими чарами. И он продолжал рубить.

Прошел почти час яростной мясорубки, за который Элайджа прогрыз ход глубже чем на сотню футов в толщу ствола.

В груди уже всё распирало от чудовищного давления накопленной маны. И тогда он выпустил «Вечную Чуму»: миллионы мерцающих мотыльков широким потоком хлынули из распахнутой пасти, мгновенно заполнив вырванную каверну. Они выплескивались наружу, роем расползаясь вверх по коре и вгрызаясь в каждую складку живой плоти.

Смертоносный яд наслоился на прежние проклятия, и совокупный эффект наконец начал подтачивать колосса. Движения отростков ощутимо замедлились, но друид знал: этого мало. Впрочем, убивать врага этим приемом он и не планировал: план созрел в ту секунду, когда он впервые увидел уродливое древо — требовалось лишь как следует размягчить тушу перед решающим ударом.

Оттолкнувшись от дна вырытого кратера, он выметнулся наружу, на лету запуская финальную трансформацию: туша стремительно уменьшилась, изумрудная чешуя сменилась пепельно-белой броней, а с плеч соткался шлейф из раскаленных углей. Короткое касание ступени «Шага по Облакам» — и он легко опустился на землю.

Даже ослабленное чудовище всё еще оставалось грозным титаном: корни выметнулись из грунта частоколом, готовые уволочь наглеца в глубины на переваривание. Элайджа ушел в затяжной танец уклонений. Раз за разом обостренные рефлексы спасали шкуру: щупальца рассекали воздух в считаных дюймах, но колоссальной плотности встречных атак хватило с головой, чтобы до краев напитать его «Семя Пепла».

Едва счетчик перевалил за две сотни зарядов, он активировал свою самую разрушительную способность. Если уж «Пламя Обновления» не сотрет эту мерзость в пыль — тогда на этом свете ее не убьет вообще ничто.