Если верить записям, доставшимся Элайдже, Неспокойное Море когда-то носило свое имя более чем заслуженно. Еще до того, как Мировое Древо протянуло свои ветви к Горвету, эти воды славились свирепыми течениями, сбивавшими волны в ревущий пенный водоворот. Даже в те далекие времена акватория считалась практически непреодолимой.

Теперь всё стало хуже.

Неизмеримо хуже.

Волны вздымались вровень с небоскребами, напоминая ожившие темные горы с шапками из грязно-серой пены. Каждый раз, когда очередная водяная громада сокрушала подножие многомильного утеса, на краю которого замер Элайджа, монолитная твердь содрогалась, словно от мощного землетрясения, а друида окатывало веером брызг оскверненной жижи, шипевшей на коже едкой щелочью.

С неба то и дело вонзались исполинские щупальца, выхватывая морских чудовищ прямо из гребней волн. А в черной бездне под ними, как знал Элайджа, таились твари ничуть не меньшей мощи.

Опустившись на одно колено и выдвинув «Мантию Власти» всего на пару дюймов от тела, он тяжело покачал головой. Меньше всего на свете ему хотелось нырять в этот кипящий котел. Здешняя вода разъедала материю куда агрессивнее сухопутного смога, но друид видел в этом скрытый плюс: идеальное горнило для культивации, способное закалить плоть перед грядущими испытаниями. Купание в едком концентрате сулило адскую боль, но такова была суть любого возвышения.

Страдать он умел как никто другой.

И боли не боялся. Истинный корень его сомнений крылся в обитателях пучины. Тамошние хищники были запредельно могучи. Даже с вершины утеса он чувствовал непрекращающийся гул их вечной бойни. Опустись он слишком глубоко — и масса тварей сомкнет кольцо. А из такого капкана живым уже не выбраться.

Но стоило попытаться скользить у самой поверхности — как он тут же окажется на милости небесных левиафанов. Надеяться, что исполины не обратят внимания на букашку, было верхом наивности: скорее уж его уникальная природная витальность привлечет их почище маяка в ночи. И пусть разреженную верхнюю атмосферу его организм держал сносно, пережить бой с титанами, дрейфующими на стыке чистой Бездны и гравитационного колодца планеты, шансов не было вовсе.

Инстинкты истошно требовали обойти проклятый океан по суше, но карты Зека рубили эту надежду под корень. Континент, где дремала гибельная Киста Друхмора, лежал далеко на севере, наглухо отрезанный от остальных материковых плит.

Старый загонщик упоминал легендарных Первопроходцев, когда-то бороздивших эти шторма после изъятия мира, но где искать их следы — и уцелел ли хоть один из них спустя века, — не знал никто. Не имелось даже отправной точки для поисков.

Вывод напрашивался сам собой: если Элайджа твердо намерен добраться до Друхмора, придется плыть. К счастью, древняя карта вывела его к самому узкому проливу. «Всего» две тысячи миль отделяли его утес от желанного берега.

Такую дистанцию можно покрыть стремительно: от силы за несколько дней. И друид верил, что продержится это время на пределе резервов.

Вот только восторга перспектива не вызывала ни капли.

Чтобы настроить себя на нужную волну, Элайджа разбил зачарованный шатер и следующие двое суток провел в медитации, перемежая сон обильной трапезой и концентрацией на внутренних контурах. Попутно он подвел итоги месяца, минувшего с момента побега из шагающего города-холма: большую часть пути он преодолел под покровом «Покрова Ловчего», перемежая скрыт затяжными скоростными перелетами в птичьем обличье. За спиной остались десятки тысяч миль пути, окончательно подтвердившие: размерами Горвет не уступал Земле. Во всяком случае, той ее версии, что раздалась вширь после касания Мирового Древа.

Скорее всего, Горвет был даже значительно крупнее.

Как этот исполинский шар уживался с законами физики, друид понятия не имел: по логике вещей, гравитация здесь должна была раздавить кости в лепешку. Но на Земле творились ровно те же гравитационные аномалии, и Элайджа давно списал эти парадоксы на искажающее влияние чистой магии.

Так или иначе, путь предстоял неблизкий.

Тянуть резину до бесконечности не имело смысла. Насладившись последней сытной трапезой и чашкой кофе — одной из последних оставшихся в запасе порций, — он собрал походный скарб, смахнул шатер в «Тайную петлю» и шагнул к кромке обрыва.

Глубокий вдох помог унять дрожь в коленях. Взгляд скользнул по серой пене Неспокойного Моря: дружелюбнее стихия за эти дни не стала ни на йоту.

Элайджа сомкнул веки, сделал еще один глубокий вдох, собирая разрозненные мысли в единую монолитную точку. А затем распахнул глаза и шагнул в пустоту. Оттолкнулся когтями от незримой ступени «Шага по Облакам», чтобы отлететь подальше от скальной стены, и на лету запустил «Облик Небес».

Гигантская водяная гора нависла прямо над головой.

Трансформация встала в паз за долю секунды — и он мгновенно вдавил «Молниеносный Рывок»!

Ослепительной дугой чистой энергии он вспорол пенящуюся толщу волны, вырываясь на оперативный простор. Удары встречных потоков отзывались глухим звоном по всей духовной матрице, но когда способность иссякла, тело осталось целым. Проваливаясь в глубокую впадину между валами, друид перетек в «Облик Моря»: силуэт стремительно раздался вширь, и в кипящую пену вошла уже массивная панцирная туша семидесятипятифутовой драконьей черепахи.

Вход в воду отдался грохотом разорвавшегося фугаса, но укрепленный костяк Серебряного Тела выдержал колоссальное гидродинамическое давление без единого скола. Элайджа разрезал волны с природной, врожденной грацией, хотя «Мантия Власти» мгновенно зашипела, начав стремительно истончаться под ударами агрессивной среды. Друид вогнал в домен потоки маны: каркас души латался на лету за счет несгибаемой воли, ревущих потоков эфира из апертур разума и непрерывной созидательной работы «Дикого Возрождения».

Больно? Безумно. Но вполне стабильно.

Он уходил всё глубже и глубже, пока чутье не подсказало: зона поражения небесных щупалец осталась далеко наверху. И едва эта опасность отступила, как глухие черные глубины сомкнулись вокруг столь плотным саваном, что зрение и слух отказали почти полностью. Сориентировавшись по магнитному компасу инстинктов, он рванул вперед.

Вспышка ядовито-фиолетового сияния стала единственным предупреждением.

Но этого хватило с головой.

Прежде чем свет погас, Элайджа успел оценить весь кошмар своего положения. Он был окружен — и отнюдь не стаей мелких хищников. Вокруг него гигантскими кольцами сжимался одиночный монолит: чудовищный угорь невероятной длины. Фиолетовые разряды пробежали по чешуе левиафана, выхватив из мрака детали, видеть которые друиду не хотелось вовсе.

Зияющие провалы бесчисленных пастей. Пучки тонких волосяных щупалец. Ряды игловидных клыков. Беспорядочно торчащие бритвенные плавники. И тысячи иных уродств, рассмотреть которые он не успел: вспышка угасла.

Мощный ток смещенной воды хлестнул по панцирю — друид камнем рухнул в пропасть на секунду раньше, чем кольца угря с грохотом захлопнулись за спиной. Ударная волна от столкновения многотонных мышечных пластов вышла такой сокрушительной, что любого смертного попросту расплющило бы в кашу. Элайджа ощутил этот гидроудар каждой костью: пара внутренних органов внутри лопнула от перегрузки.

И пусть «Дикое Возрождение» залатало разрывы за считаные секунды, ледяной озноб первобытного страха прошил спину от макушки до хвоста: тварь даже не атаковала его напрямую — травмы принесло простое смещение водных масс от ее броска!

Загнав панику в самый дальний угол разума, Элайджа продолжил стремительное погружение в непроглядный мрак.

Вокруг непрерывно шевелились тени: колоссы и твари помельче кишили во тьме, реагируя на появление чужака единственным доступным им способом — слепой атакой. Но благодаря компактным габаритам — насколько семидесятипятифутовую рептилию вообще можно было назвать компактной — и титанической мускульной силе друид быстро выяснил: он маневреннее и быстрее большинства здешних охотников.

Он прошивал черную толщу, бросив все ресурсы восприятия на «Душу Дикой Природы». Сама вода была мертва и насквозь пропитана ядом, но тела порождений Бездны пульсировали искаженной, яростной витальностью. Они были живой материей, и друид безошибочно пеленговал их приближение за сотни футов.

Увы, даже такого предупреждения порой не хватало.

Элайджа продирался сквозь строй чудовищ, точно сквозь бесконечный строй карателей. За первые часы перехода он не раз и не два ловил скользящие удары чудовищных когтей и хвостов. Но упрямо терпел, продолжая грести на север.

А на исходе первых суток, когда внимание предательски притупилось от усталости, друид допустил роковую ошибку. Очередной удар слепого глубоководного исполина прошел мимо, но порожденный вихрь закрутил черепаху юзом и швырнул ко дну: тысячи футов глубины промелькнули за мгновение, прежде чем панцирь со всего размаха пропахал донный ил.

И в ту же секунду ил под брюхом ожил.

Вспышка уродливой витальности обожгла чувства за долю мига до того, как из донных отложений выметнулась клешня. Элайджа успел лишь отметить безупречную крабью анатомию конечности, прежде чем хитиновый таран впечатался в его собственный панцирь: паутина глубоких трещин брызнула от точки удара, окрасив воду черной оскверненной сукровицей и ошметками мяса.

И лишь тогда взору открылся истинный масштаб затаившегося левиафана.

Клешня венчала лишь один из девятнадцати хвостов твари, каждый из которых отличался длиной и кривизной. Туловище чудовища являло собой жуткий гибрид камбалы и ракообразного: десятки суставчатых ног, веера деформированных плавников и массивный, бугристый панцирь, переливавшийся ядовитым перламутром. Стебельчатые глаза гроздьями усеивали всю спину, а когда исполин приподнялся со дна, Элайджа узрел брюхо, сплошь заросшее шевелящимися челюстями насекомого типа.

Размерами эта гора мяса и хитина не уступала добротному земному стадиону — и пропорции оружия полностью соответствовали габаритам.

Гребя ластами изо всех сил, друид чудом разминулся со вторым хвостовым ударом, хотя резкий маневр лишь шире раскрыл свежую рану на боку. Извернувшись змеей, он ушел от веера секущих атак, взбивших донные осадки в непроницаемую взвесь из песка и встречных течений. Сотни мелких тварей-паразитов отделились от панциря хозяина и неуклюжей стаей устремились на перехват беглеца.

Элайджа дал деру, оставляя за собой вихревой след из поднятой со дна мути.

Колосс ринулся следом: друид заложил крутой вираж вокруг каменистой колонны, источенной кавернами. Черная вода вокруг буквально вскипела: уродливые ракообразные и слепые щупальца десятками выметывались из расщелин, норовя вцепиться в панцирь. На пределе скорости лавируя между ловушками, черепаха ласточкой нырнула в узкую расщелину базальтового разлома.

Исполин с разгона впечатался в дно следом: каньон оказался слишком тесен для его туши, но тварь до последнего вытягивала суставчатые клешни в попытке достать ускользающую добычу. Мимо. Кончики щипцов разминулись с хвостом Элайджи буквально на пару жалких дюймов.

Оторвавшись от своры преследователей, друид начал осторожный подъем на средние горизонты. Тварей хватало и там, и большинство из них превосходило его по рангу на голову. Но по сравнению с донным кошмаром они казались сущей мелочью.

Эта стычка стала очередным безжалостным напоминанием: в статусе рядового вознесшегося он безнадежно отставал от высшей лиги.

Ему жизненно необходима была эволюция.

Оскверненный класс по-прежнему мерцал на самом краю сознания: интерфейс помнил системное предложение, и друиду требовалось лишь мысленно открыть окно статуса и подтвердить выбор.

Этот вариант нависал над ним дамокловым мечом — вестник чудовищной, темной надежды.

Но принять его он не мог. Отбросить врожденные друидские инстинкты значило предать самого себя: он слишком ясно осознавал, во что превратит его путь Чумного Владыки.

И он вновь загнал системную строку в самый дальний угол памяти, изолировав соблазн в отдельный ментальный лепесток. И всё же полностью заглушить шепот силы было тяжело: предложенное могущество решило бы все проблемы одним щелчком пальцев.

Он плыл дальше: где мог — обтекал хищников стороной, но в драку вступать приходилось куда чаще, чем хотелось бы. К счастью, «Облик Моря» с переходом на серебряную ступень культивации плоти обрел колоссальный запас прочности, позволяя друиду огрызаться вполне уверенно.

Это не отменяло смертельных ситуаций.

Их случилось куда больше, чем ему хотелось бы вспоминать: не раз и не два он балансировал на волосок от гибели. И всё же выкарабкивался каждый раз — пусть даже для этого приходилось на лету разворачивать стофутовую драконью тушу и выжигать резервы маны целительными чарами.

Каждая такая экстренная метаморфоза лишь подтверждала неоценимую пользу «Облика Моря»: помимо жирного прироста к базовым характеристикам, эта форма дарила врожденное сродство с водной стихией. Эту механику нельзя было измерить сухими системными коэффициентами, но на практике она спасала жизнь ежесекундно.

Так недели незаметно перетекли в месяцы. Натиск Неспокойного Моря не стихал ни на секунду. Хищники кишмя кишели во тьме, а концентрация яда нарастала с каждым пройденным десятком миль: «Мантия Власти» работала на пределе износа, непрерывно сгорая и пересобираясь заново.

Порой друиду приходилось гасить домен, давая душе передышку. В такие часы он целиком полагался на броню своего Серебряного Тела: и хотя каркас держал удар, прямой контакт с едким морским концентратом обходился недешево.

Но он терпел.

И наконец, после долгих месяцев изнурительного заплыва — во время которого рацион друида состоял исключительно из мяса поверженных морских гадов, — впереди выросла суша. Огромнный утес, ничуть не уступавший по высоте тому скальному исполину на южном берегу, навис над бушующей пеной. Поймав гребень исполинской волны, Элайджа свечой выметнулся из пучины, перетек в «Облик Небес» и стрелой пошел на вершину плато.

Посадка вышла откровенно неловкой: лапы подкосились в ту самую секунду, когда когти коснулись базальта.

Кубарем прокатившись по камням, он замер на голом плато, тяжело и сипло хватая ртом воздух. Больше всего на свете хотелось просто отключиться. Сложить крылья и провалиться в небытие.

Но он пересилил слабость.

Превозмогая дикую ломоту в мышцах, Элайджа поднялся на ноги и вернул себе человеческий облик. Тело ощущалось чужим, несуразным: после стольких месяцев в шкуре гигантской черепахи и дракона родная биологическая оболочка казалась хрупкой и неуклюжей. На непослушных, подгибающихся ногах он с трудом разбил свой зачарованный шатер.

Следом пошла тяжелая артиллерия исцеления: «Дикое Возрождение» и так не угасало на протяжении всего морского перехода, став привычным фоновым шумом в жилах. Следом легло «Цветение Природы» — более точечное и глубокое, под чьим прикосновением затянулись десятки недолеченных боевых ран.

Но сильнее всего друид жаждал каста «Благословения Рощи». Вернее — того ласкового, теплого дождя, что струился с небес. Распахнув руки навстречу потокам, он с наслаждением смывал с себя въедливую морскую соль и серый налет Бездны.

Мыла земного производства у него больше не осталось: пришлось пустить в ход брусок, выменянный у дравкейнских мыловаров. Со своей задачей варево худо-бедно справилось, хотя до привычной восстанавливающей магии земного аналога ему было как до луны.

Наконец он нырнул под полог шатра и сбросил все защитные протоколы.

Он долго лежал на подушках без движения, слишком истощенный даже для того, чтобы просто уснуть. Выдвигаясь в путь, он искренне верил, что готов к тяжелейшему испытанию — но реальность превзошла любые кошмары.

Решился бы он повторить этот заплыв, знай он расклад наперед?

Может быть.

А скорее всего — нет.

Он шагнул в волны Неспокойного Моря с расчетом преодолеть дистанцию за несколько дней. Стихия и ее обитатели быстро выбили эту спесь из его головы: поход растянулся на долгие месяцы. Сколько именно времени утекло сквозь пальцы, Элайджа не знал, но его собственное человеческое тело успело стать для него чужим.

Океан забрал у него чудовищно много сил. Но взамен преподнес бесценный дар: непрерывная шлифовка «Мантии Власти» в едкой щелочи закалила духовный каркас до невиданной прежде плотности. До порога следующей ступени культивации запас еще оставался, но друид подобрался к заветной черте неизмеримо ближе, чем до начала заплыва.

Стоила ли овчинка выделки? Он всё еще сомневался.

Но переход остался позади, и теперь оставалось лишь смотреть в лицо новым испытаниям. Он преодолел огромный путь, но впереди лежали тысячи миль неведомой земли и преград, прежде чем перед глазами вырастут рубежи заветной цели.

И вот тогда начнется подлинная проверка его духа на прочность.