Ко’риен была зла.

Зла всегда, каждую секунду своего существования.

Даже когда всё вокруг складывалось безупречно, в самых потаенных глубинах ее естества глухо тлела тяжелая, застарелая ярость. Не имело значения, что у этой злобы не было видимой причины. Ни повода, ни истока. Она просто существовала.

Таково было бремя звания Пустого Гласа.

Но то было в дни покоя. Сейчас же у ее бешенства имелся более чем осязаемый повод: некто посмел безнаказанно вторгнуться в ее домен. Этот наглец попрал ее волю — и, что пугало сильнее всего, ушел от расплаты живым.

Подобное не должно было произойти в принципе.

Неужели кто-то из Древних восстал из небытия, чтобы покарать потомков? Или один из матерых монстров Бездны подавил слепой голод настолько, чтобы обрести крупицы разума? А может, кто-то из мятежников сумел вырастить еще одну Ветвь за все эти века? В голове роились тысячи догадок, и ни одна не сулила ничего хорошего. Любая из них казалась невозможной — оттого мороз продирал по коже лишь сильнее.

Слепая злость помогала держать страх в узде. Пока что. Но внутри всё дрожало от леденящего ужаса перед тем, что аномалия может вернуться. То, как эта тварь стряхнула с себя путы ее домена...

Она отличалась от прочих членов Синода. Вдали от своих владений, накрывавших Древесный Венец, реальной мощи у нее не оставалось вовсе. Конечно, она по-прежнему носила статус полубогини и даже успела продвинуться в культивации тела: против рядового смертного одной лишь ее мускульной силы хватило бы с лихвой.

Но вернись то чудовище сейчас, пока за спиной не стоял родной домен — защититься ей было нечем.

По совести, ей следовало запереться наглухо. Опуститься в самое сердце чертога под сень Древа и терпеливо дожидаться, пока Бесшумные Охотники Ваэдрена не возьмут след. Быть может, сам Король Убийц снизошел бы до облавы.

Именно так надлежало поступить рассудительной правительнице.

И тем не менее она кралась через Зеленые Залы. В полном одиночестве. Полагаясь лишь на защиту Кольца Неприметности. Родовой артефакт достался ей в подарок от супруга: его отец некогда вырвал это сокровище из глубин покоренного Первородного Царства. За минувшие века перстень ни разу не дал сбоя: пока ободок грел палец, владелица оставалась абсолютно невидимой для чужих взоров.

И всё же, едва миновав границу Зеленых Залов и ступив на брусчатку Позолоченного Предела, Ко’риен почувствовала, как сердце панически колотится о ребра.

А вдруг тварь вернется?

А вдруг она и вовсе никуда не уходила?

Она своими глазами видела, как нарушитель обратился в молнию и распорол купол неба. Но раз он сумел просочиться сквозь периметр однажды — ничто не мешало повторить маневр. И монстр уже доказал, что его мишень — именно она. Зачем еще чудовищу такого ранга ломиться в ее личные покои?

Она прибавила шагу. Существовало лишь одно место, где она чувствовала себя в абсолютной безопасности. Луриен защитит ее. Он обратит любую угрозу в горстку пепла, а затем сожмет ее в объятиях и...

Мысли оборвались: предвкушение страсти мгновенно захлестнула привычная волна липкой вины. Ко’риен знала, что переступает черту. Их многовековой тайный роман с Луриеном ставил под удар абсолютно всё. Не просто ее формальный брак — само существование Синода. Между владыками никогда не царило безоблачного мира: они собачились, плели интриги, мерились влиянием и вели бесконечные подковерные войны.

Но перед лицом внешней угрозы они неизменно вставали единой монолитной стеной.

Связь с Луриеном могла вбить клин в этот фундамент. Быть может, Синод и не рухнет в одночасье. Вся конструкция не рассыплется прахом. Но пойдет глубокой трещиной. А одного скола порой достаточно для тотального коллапса. И если это случится...

Она содрогнулась от одной мысли.

И тем не менее, даже зная цену расплаты, она не могла заставить себя держаться от Луриена подальше. Любви там не осталось. Не по-настоящему. Не теперь. В этой связи жили лишь голая похоть, жажда власти и собственнический азарт. На мертвом обломке мира, где никто из них не был способен прыгнуть выше застывшего потолка могущества, лишь эти низменные страсти придавали жизни хоть какой-то вкус. Каждый член Синода сходил с ума от этой безысходности по-своему.

Одни — как сама Ко’риен — пустились во все тяжкие, утонув в беспросветном гедонизме. Другие — как ее законный супруг — замкнулись в непроницаемом панцире. Даэлит всегда был молчаливым, суровым затворником. Но сейчас? Сейчас он не проронил ни слова уже много десятилетий, годами не выныривая из глубин внутренней культивации. Свой Сокрытый Шпиль он покидал лишь при крайней, неотложной необходимости.

А потребности законной жены в список государственных нужд не входили никогда.

В таких условиях стоило ли удивляться, что она искала тепла на стороне? Обрати муж на нее хотя бы каплю живого внимания — и ей, быть может, не пришлось бы снова и снова возвращаться на запятнанные простыни в спальне Луриена.

Ей не пришлось бы менять сотни любовников. Не пришлось бы с головой нырять в чад запретных дурманов.

Ко’риен сунула пальцы в расшитый бисером поясной кошель и извлекла крошечный хрустальный флакон. Опрокинула в рот. Волна призрачной эйфории мягко омыла раскаленные нервы, смывая панику. Действие продлится недолго: местная алхимия не рассчитывалась на туши полубогов. Но прямо сейчас она упивалась этой минутной иллюзией покоя.

Именно поэтому выпада из темноты она так и не заметила.

Зазубренная лапа выметнулась из ниоткуда, целя точно в тонкое горло. Даже в одурманенном трансе рефлексы полубогини сработали на долю секунды раньше смерти: она чудом умудрилась дернуться в сторону, избежав фатального удара. И всё же кончик когтя полоснул по фарфорово-белой коже. Фонтан горячей крови брызнул на мостовую, окропив глухие стены тесного переулка.

И тогда она увидела его.

Монстр.

Чешуя черного и ядовито-изумрудного оттенка плотно бронировала мощную тушу. Нелепая, жуткая стойка: на двух лапах, но с явной готовностью в любой миг рухнуть на четвереньки. Зазубренный гребень костяных шипов сбегал с затылка вдоль хребта к длинному, гибкому хвосту, увенчанному массивным жалом. Но острее всего Ко’риен резанули клыки размером с ее запястье. И лезвия когтей, едва не перерубившие сонную артерию.

Она настолько опешила перед свирепым обликом альфа-хищника, что начисто проглядела шевеление теней у самых ног. Секундой позже ее накрыл копошащийся рой хрустальных пауков. Они вонзали жвалы в плоть, сновали под подолом, вырывая куски живого мяса.

Колени подогнулись, когда концентрированный яд хлынул в кровоток.

Но она была полубогом! Пусть не боевой единицей, пусть немощной вдали от священной рощи — но сдохнуть вот так, в подворотне, она не собиралась! Не после того, как пережила сотни лет на изъятой планете!

Рванув резервы на пределе сил, она принялась сдирать членистоногих тварей с кожи. Пауки с хрустальным звоном разлетались вдребезги под ее пальцами, но то ли от шока, то ли от дурмана, то ли от кристальной ясности смертного боя она вдруг с изумлением подметила, насколько идеально они сложены. Ей доводилось слышать легенды о пауках древности, но видеть живьем не приходилось никогда.

Самым близким аналогом в ее жизни оставались уродливые мутанты Бездны с десятком кривых лап и пучками извивающихся щупалец.

Эти же крохи были изящны. Смертоносны, но пугающе прекрасны.

Токсин расползался по венам огненными реками. Куда страшнее было другое: рана на шее уже пошла язвами. Плоть закипала черной пеной под действием едкой порчи, и стоило попытаться распрямить спину, как ноги предательски заплелись.

И всё же сдаваться она не желала.

Собрав остатки воли, Ко’риен рванулась вверх — лишь затем, чтобы увидеть падающую сверху чешуйчатую громаду. Попытка уйти с траектории захлебнулась: зверь двигался с чудовищной, немыслимой скоростью. Чутье твердило, что перед ней не полубог, но реальная мощь тарана опровергала любые системные ранги: удар был такой сокрушительной силы, что ребра под когтями брызнули осколками внутрь грудины.

А следом стальные когти впились в ее плоть.

Она зашлась в крике.

Пыталась оттолкнуть многотонную тушу.

Судорожно вцепилась в жилистую лодыжку врага, надеясь нащупать рычаг для броска. Но ее последний реальный бой отгремел сотни лет назад. А уроки боевых искусств под началом матери стерлись из памяти за прошедшее тысячелетие. Мать была истинным бойцом — она бы разорвала эту тварь голыми руками.

Но Ко’риен слишком хорошо понимала, насколько жалкой тенью великой родительницы она являлась. Мало того что мать до конца дней презирала ее за выбор мирного класса — так она еще и обленилась. Оплыла жиром праздности. Больше века она не брала в руки оружия, а редкие спарринги сводились к банальному флирту с Луриеном, не имевшему ничего общего с воинской наукой.

Те тренировки неизменно заканчивались одинаково: куда более интимными утехами на шелковых коврах.

Эти мысли — и горькое, запоздалое раскаяние — вспыхивали в гаснущем мозгу, пока тело безуспешно пыталось сбросить хищника. Пока когти методично рвали плоть, гибкий хвост друида как отбойный молоток всаживал жало в ее бедра и живот, щедрыми дозами закачивая в вены тяжелый концентрированный яд.

Именно яд.

Не отрава. Отравой травят через желудок. Яд же вводят прямо в кровь.

Мать сгорела бы со стыда за такую безграмотную оговорку дочери.

Судороги еще сотрясали конечности, но схватка была проиграна в ту самую секунду, когда начался бой. И в какой-то миг Ко’риен просто перестала сопротивляться. Как бы отчаянно животное нутро ни цеплялось за жизнь, рассудок больше не находил ни единой причины бороться дальше. Ради чего? Ради новой дозы дурмана? Ради череды бессмысленных постельных интрижек за спиной спящего мужа?

Ее пафосный титул обрел кристальную, пугающую точность: Пустой Глас. Изначально прозвище напоминало о ее сакральном статусе глашатая единственной живой Ветви Мирового Древа на Горвете.

Но сейчас, когда перед глазами пронеслась вся ее выхолощенная, пустая жизнь, это имя подошло ей как влитое.

Тело окончательно обмякло. Искра витальности еще вела безнадежную войну с ядом в каналах. Она могла бы драться. Могла барахтаться. Быть может, сумела бы вывернуться и доковылять до спасительного порога Пепельных Шпилей — цитадель Луриена высилась всего в паре кварталов отсюда.

Но она просто опустила руки. Сдалась. Приняла свой рок, с безграничной тоской оглядываясь на прожитую впустую вечность.

Элайджа отшатнулся назад, тяжело и прерывисто хватая ртом воздух.

Он обрушил на эту женщину весь арсенал, выложившись без остатка. Она почти не сопротивлялась — скорее смиренно приняла неизбежный конец. И друид прекрасно отдавал себе отчет: дело было вовсе не в том, что он превосходил ее в мощи. Внезапная засада решила исход драки на старте, но захоти полубогиня спасти свою шкуру любой ценой — она бы вырвалась.

В этом и заключалась фундаментальная пропасть ранга полубога.

Это не банальная пара новых уровней и не очередная строчка в системном окне. И даже не переход на новую ступень культивации плоти. То был всеобъемлющий, качественный скачок бытия. И при всех своих достижениях на равных тягаться с истинным полубогом Элайджа пока не мог.

Не по-настоящему.

Быть может, дотяни он культивацию до шестой или седьмой ступени, исход чистого поединка был бы иным. Но чтобы валить настоящих полубогов лицом к лицу — а не тех пустотелых сюжетных манекенов из карманных миров, — требовалась полноценная классовая эволюция.

Впрочем, истинного ранга убитой он не знал: вдруг Ко’риен стояла на самом пороге истинной божественности? С неоперившимся полубогом, только-только перешагнувшим порог возвышения, драться наверняка было бы куда проще.

Как бы там ни было — дело сделано.

Главная цель достигнута: страж пала, и путь к Ветви остался без присмотра. Теперь оставалось лишь войти в храм, подтвердить свой эволюционный выбор и раствориться в пустошах. А уж затем, с обновленным классом и возросшим потенциалом, ломать голову над возвращением на Землю.

Перед уходом он бегло обшарил остывающее тело на предмет трофеев. Пальцы нащупали тяжелый перстень, вибрировавший тонким плетением маны — кольцо перекочевало в карман. Больше при погибшей ничего путного не нашлось: ни сумок, ни свитков. Пара грошовых безделушек, небольшой кошель с золотыми этериумами да изодранные в клочья шелка.

Однако в процессе мародерства взору открылось нечто жуткое: контуры мертвой плоти дрогнули, и морок растаял, обнажая истинную природу хозяйки. При жизни она казалась идеалом фарфорового совершенства, но со смертью мутации вырвались наружу во всей красе. Смоляная резиновая шкура, гроздья слепых щупалец на лопатках и уродливый горб на спине — и это лишь то, что лежало на поверхности: друид буквально кожей чувствовал, насколько чудовищно извращены ее внутренние органы.

Встреть он подобное создание за пределами городской черты — без колебаний счел бы бешеным мутантом Бездны, ничем не отличающимся от тварей пустошей.

Покачав головой, Элайджа ссыпал добычу в инвентарь и перетек в «Облик Бича». Едва активировался «Покров Ловчего», как над городом прокатилась тяжелая, глухая волна разорванного эфира. Выглянув из переулка, друид увидел горожан, испуганно высовывавшихся из окон и дверей.

Сперва улицы накрыло оцепенение. А следом грянула паника.

Где-то вдали истошно заголосили женщины.

Укутавшись маскировкой, Элайджа тенью метнулся прочь. Реакция толпы его не касалась — даже когда на перекрестки тяжелой рысью выметнулись строи Изумрудной Стражи.

Его волновал лишь Древесный Венец.

По пути он видел, как слепой страх перерастает в бунт: вспыхнула драка, к ней подключились зеваки. Патрули гвардейцев бросились наводить порядок дубинками, но сил сдержать взбесившуюся массу уже не хватало. Искра мгновенно разожгла полномасштабный бунт — красноречивое доказательство того, на каких гнилых подпорках держался показной мир в Италоне.

Элайджа не обращал внимания на резню.

Вскоре перед глазами выросла заветная площадь. Гвардейцы оцепили периметр плотным кольцом, выставив пики вокруг белоснежной ротонды Древесного Венца. Но друида они не видели в упор: он беспрепятственно проскользнул буквально в паре шагов от их строя.

И наконец переступил порог святилища, устремив взор на Ветвь.

Волна пьянящего облегчения омыла сердце при виде прозрачного, первозданного хрусталя кроны.

Но секундой позже взор различил детали. Нечто тревожное, леденящее и сокрушительное. Сердце рухнуло в пятки. Все планы рассыпались в пыль. А в душу черной жижей хлынуло беспросветное отчаяние — в ту самую долю секунды, когда он разглядел толстые, смоляные жилы скверны, намертво проросшие сквозь кристаллическую плоть священного древа.