Стеклянный флакон мерцал в полумраке: густая лазурная жижа внутри подрагивала мелкой рябью, словно была живой. Элайджа буквально кожей осязал запертую внутри мощь — сжатую пружину, готовую сдетонировать в любую секунду. Вот только направить этот заряд было некуда. После сокрушительного провала с дольменом он сел в лужу окончательно и бесповоротно.

А ведь друид свято верил, что зелье Разломного Семени — их главный козырь. Тот самый спасительный чит, позволявший срезать угол к силе, на которую он по всем системным законам еще не имел права претендовать. Способ расширить скудный арсенал и выцарапать хотя бы призрачный шанс на выживание.

И всё впустую: вливать эликсир было не во что.

Глухо простонав, Элайджа откинулся на спину, захлебываясь гремучей смесью бешенства, досады и тотального истощения. Последние два спутника стали его неотступной тенью, и толку от них было ничуть не больше, чем от соседа по палатке. Сколь бы гениальным чародеем ни являлся Бенедикт, сейчас он представлял собой сломленную развалину, с каждым часом всё глубже увязавшую в болоте жалости к себе и черной меланхолии.

В одном Элайджа успел убедиться наверняка: с трудностями Бенедикт справляться не умел совершенно. Как и с неудачами. Или банальным бытовым дискомфортом. В цивилизованном мире он непременно сорвал бы злость на ком-нибудь послабее, но посреди Бездны не нашлось ни единой живой души, кроме Элайджи. Вот чернокнижник и уходил в глухую, угрюмую апатию день за днем.

Элайджу бы это выбесило, не варись он сам в том же самом котле.

Разомкнув веки, он уставился на вибрирующий потолок шатра. Снаружи бесновался ураган, швыряя в ткань струи хлещущего ливня. Как и озерная жижа, этот дождь по большей части состоял из воды, но концентрация скверны зашкаливала настолько, что любого неподготовленного смертного эти капли растворили бы заживо. Ливень давил на «Мантию Власти» с удвоенной яростью, лишь приближая неизбежный финал.

Ткань палатки худо-бедно держала напор стихии, хотя зачарованных барьеров хватало лишь на самый базовый минимум. Элайджа не раз ловил себя на горьком сожалении о том, что артефакт откатился к заводским настройкам первого ранга, когда он подобрал его с трупа того гнома-призывателя.

И тут друид резко сел.

— Ну какой же я идиот... — пробормотал он, с трудом подавив желание влепить себе звонкую оплеуху.

— До тебя только сейчас дошло? — донесся из угла ядовитый, сочащийся усталостью голос Бенедикта.

— Да нет же! — Элайджа оскалился в широкой улыбке. — Кажется, я только что придумал, как нам не сдохнуть!

— Если это опять закончится как с дольменом — я пас, вычеркивай.

Элайджа пропустил шпильку мимо ушей: винить напарника в скепсисе не приходилось. Он сам расписал каменный круг как панацею от всех бед, и когда магия дала осечку, удар под дых получили оба.

Но на сей раз осечки не будет.

Чутье прямо-таки вопило об этом.

Единственная загвоздка: пришлось выжидать, пока стихнет буря. К счастью, ливень выдохся уже через пару часов, и всё это время Элайджа увлеченно полировал новый план в голове, убеждая себя в его абсолютной непогрешимости.

Так что из шатра он вынырнул на волне неподдельного энтузиазма. Над шипящими лужами клубился едкий черный пар, а воздух пропах паленой резиной. Тяжелое покрывало едкой порчи висело над равниной сплошной пеленой: кожа начинала зудеть даже сквозь фильтр «Мантии Власти».

Впрочем, легкий зуд был сущим пустяком. Пробить броню новообретенного оптимизма эта мелочь не могла.

— Ну и как это должно работать? — поинтересовался Бенедикт, встав рядом. Колдун почти восстановился, хотя изо всех сил напускал на себя вид бравого вояки — видимо, чтобы больше не висеть на загривке друида мешком с картошкой.

Элайджа замер возле растяжек, уперев руки в бока:

— Понятия не имею. Инструкция звучала предельно просто: вылить жижу на предмет, предназначенный для эволюции.

— Хреновая инструкция.

— Тут не поспоришь, — легко согласился друид. — Думаешь, ее сначала свернуть надо?

— Да откуда мне знать? Ты и сам ни черта не понимаешь, между прочим. Ты сейчас просто спустишь в трубу редчайшее зелье.

— Да брось. Палатка — растущий предмет. Я уверен... процентов на девяносто, — настаивал Элайджа. — На девяносто девять!

— То есть не уверен вообще.

— Это так не работает.

— Именно так это и работает! Слово «уверен» означает отсутствие малейшей вероятности ошибки. Если есть хотя бы один процент сомнения — ты не уверен. По определению.

— Не душни по поводу идиом. Зануд никто не любит. Не будь тем самым парнем.

— Если ты требуешь от меня наплевать на точность формулировок...

— Погнали! — оборвал его Элайджа, шагнув к брезентовому скату.

Сорвав восковую печать, он без лишних церемоний выплеснул содержимое склянки прямо на ткань. Несколько секунд не происходило ровным счетом ничего: густая, вязкая жижа лениво поползла вниз по брезенту темными потеками.

— Потрясающий спецэффект, — протянул Бенедикт с каменным сарказмом. — Я в неописуемом восторге. Это определенно спасет наши шкуры.

— Может, зелью надо настояться? — предположил Элайджа, хотя внутри предательски шевельнулся холодок разочарования. Лимит на поражения у любого человека не бесконечен.

И друид подобрался к этой черте вплотную.

— Еще одна деталь, которую следовало упомянуть в инструкции, — добил чернокнижник.

Возразить было нечего. Элайджа лишь тупо буравил взглядом темную лужу, медленно стекавшую к колышкам. По консистенции варево напоминало отработанное машинное масло, да и пахло примерно так же. Вонь стояла такая густая, что напрочь перебивала серный дух мокрой пустоши.

Ароматерапия вышла на любителя.

Наконец Элайджа тяжело, надсадно вздохнул:

— Похоже, шансы были куда призрачнее, чем мне казалось, — пробормотал он, уронив плечи. — А ведь я готов был поклясться, что Аттикус называл ее растущим артефактом...

— Может, так оно и есть, просто применили криво. Или зелье сварили с браком, — неожиданно мягко предположил Бенедикт. — Кто теперь разберет.

— Ну да. Наверное, — выдавил друид и тихо добавил: — Прости, что взбаламутил.

— Да ладно, брось...

Договорить Бенедикт не успел: ткань палатки внезапно полыхнула слепящим эфирным сполохом! Плотный вихрь маны взметнулся вокруг лагеря, на глазах свиваясь в монолитный кокон. Секунда — и энергетическая скорлупа застыла, обретая прозрачность и твердость горного хрусталя.

Метаморфоза заняла пару вздохов, но к ее финалу Элайджа уже лыбился во весь рот:

— Сработало! Кажись, сработало!

Бенедикт лишь скептически скривил губы. Помолчав, он сухо поинтересовался:

— И сколько она простоит в таком виде?

— Серьезно?! Мы же только что это обсуждали! Откуда мне знать?!

— Мне казалось, подобные вещи должны быть...

— В инструкции! Да понял я, понял! Господи боже, твою ж мать, я понял! Заткнись уже, а?! — взорвался Элайджа, запустив пятерню в шевелюру и сделав судорожный вдох. — Прости. Сорвался. Нервы ни к черту.

— Нет... Это ты меня прости, — покачал головой Бенедикт, глядя в сторону. — Со мной... со мной и в лучшие времена не сахар. А уж сейчас? Я в последнее время веду себя как законченная скотина. Если это хоть что-то меняет — я не со зла. Мог бы измениться — изменился бы.

— Забей. Проехали.

— Да нет, не проехали, — глухо возразил чернокнижник. — Всю свою сознательную жизнь я искренне верил, что дерьмо вокруг — это вина других. Они надо мной издевались. Они меня били. Они... делали всё, чтобы втоптать меня в грязь. Но все эти годы я просто врал сам себе, утверждая, будто не напрашивался на это дерьмо сам.

— Если вокруг тебя крутятся ублюдки, твоей вины в этом нет, — заметил Элайджа.

— В том-то и дело, что есть, — отрезал Бенедикт, отвернувшись к горизонту. — Я ведь мог измениться. Стать нормальным, понимаешь? Одеваться как остальные дети. Вести себя как остальные. Я прекрасно знал, как это делается — при отце ведь получалось притворяться! Но... черт его знает. Не захотел. Я упивался своей ненормальностью, пока мосты не сгорели окончательно.

Он сжал кулаки:

— А потом я вцепился в эту чуждость мертвой хваткой. Вбил себе в башку, что это делает меня выше толпы, а не просто фриком. Травля становилась жестче, пока... пока обида не переплавилась в чистую ненависть. И когда грянула интеграция, я просто... сорвался с цепи. Пошел равнять счета, доказывая собственное мнимое превосходство. Но врать себе дальше глупо: я сам вырыл эту пропасть между собой и людьми.

— Это всё равно не оправдывает тех, кто вытирал об тебя ноги, — твердо произнес Элайджа.

О прошлом Бенедикта он знал немного, но даже тех скудных обрывков хватало, чтобы понять: парня перемололо чудовищной душевной травмой. И, как водится, снежный ком покатился под откос, вылепив из него то, чем он никогда не должен был становиться.

Элайджа прекрасно отдавал себе отчет в том, скольких людей пустил в расход этот демонолог. У него не было классового «Чутья Греха», как у Сэди Сонг, но звериной интуиции хватало с лихвой. И среди жертв чернокнижника наверняка хватало тех, кто не заслуживал смерти — раскаяние на лице Бенедикта говорило громче любых признаний.

Вот только сам Элайджа тоже убивал. Он находил оправдания в собственной голове, принял ту безжалостную часть своего естества, что спускала курок. Но факт оставался фактом: от его рук тоже гибли невинные.

В этом грехе они с Бенедиктом стояли на одной доске.

— Но я ведь правда пытался... стать нормальным, — тихо выдохнул колдун. — Попытался построить что-то светлое. Мне казалось, Благословение станет моим шансом, — он издал сухой, надтреснутый смешок: — Ну какому еще кретину придет в голову строить процветающее общество на фундаменте каннибализма и человеческих жертвоприношений?!

На эту вспышку самобичевания Элайджа промолчал: крах города читался с первого взгляда. И сам Бенедикт в глубине души наверняка знал финал наперед, просто гнал правду прочь.

— Короче, я просто хотел сказать, что не хочу быть... козлом, — подытожил чернокнижник. — Я хочу верить в лучшее. Хочу быть нормальным спутником. Просто эта дрянь лезет сама собой. Но я постараюсь держать пасть на замке.

Элайджа шагнул ближе и крепко сжал плечо парня:

— Пытаться — это уже больше, чем делает большинство. Хочешь совет?

— Давай.

— Мои родители свято верили, что счастье — это осознанный выбор, — проговорил друид. — Не уверен, что это работает всегда, но суть в другом. Одно лишь решение быть счастливым не излечит депрессию и не сотрет горе. Но рано или поздно грань между притворством и реальностью начинает стираться. А главное — всё сводится к банальной житейской логике.

— Какой?

— Тебе хоть раз помогло то, что ты варишься в собственном дерьме и желчи? — спросил Элайджа и, не дожидаясь ответа, продолжил: — А попытка выдавить улыбку — пусть даже это просто фасад — способна сделать хуже?

— Я... не знаю.

— По моему опыту — от этого только легче, — пожал плечами Элайджа. — Может, совсем чуть-чуть. А может, и вовсе никак. Но вреда от этого нет точно. А если действие может помочь и гарантированно не навредит — выбор очевиден.

— Не думаю, что у меня хватит сил лыбиться двадцать четыре на семь.

— Ни у кого не хватит. Достаточно просто пытаться, — хмыкнул друид. — А может, всё это полная чушь и дешевая сопливая психотерапия. Мой диплом психолога остался в прошлой жизни, так что дели мои умствования на десять. Я сам, знаешь ли, не образец душевного здоровья.

— Это уж точно.

— Эй, полегче! Ты вообще-то должен был вежливо заверить меня, что я эталон душевного равновесия!

— Ни хрена ты не эталон. Даже близко не стоял.

— И снова: полегче на поворотах.

— Ты вырезал целый город просто за то, что они сунулись на твой остров!

— Это были пираты!

— Не все.

— Околопиратские элементы!

— Да что это вообще зна...

Фразу утопил оглушительный треск: хрустальный кокон вокруг палатки лопнул с грохотом раскалывающегося айсберга! Звуковая волна раскатилась над мокрой пустошью, взметнув фонтаны черной грязи. Полы одежды Элайджи затрепетали от тугого порыва ветра, а рецепторы взорвались от хлынувшего шквала концентрированной маны.

И одним выплеском дело не ограничилось: мощные эфирные импульсы накатывали мерными, тяжелыми ударами под аккомпанемент осыпающегося хрусталя. Канонада гремела почти минуту, пока защитная скорлупа не осыпалась окончательно: застывший эфир крошился на лету, тая серыми искрами, едва коснувшись камней.

И взору предстала обновленная палатка.

Теперь она выглядела точь-в-точь как тот роскошный походный шатер, на который Элайджа некогда наткнулся в лагере гнома-призывателя: высокий, просторный кемпинговый домик, в котором друид мог стоять в полный рост, даже не пригибая головы — разве что высокому Бенедикту пришлось бы чуть склониться в дверях.

Ткань пульсировала первозданной витальностью и густым эфиром, но как следует изучить артефакт Элайджа не успел: чутье обожгло сигналом чудовищной тревоги.

Резко обернувшись, друид увидел то, чего следовало ожидать с самого начала.

— Они идут, — отчеканил он. — Сворачивай шатер! Живо! Принимаем бой ровно настолько, чтобы успеть унести ноги!

Бенедикт коротко кивнул: даже с расстояния в добрых полмили аура несущейся орды давила на виски могильной плитой. Выбор был очевиден: бежать без оглядки.

Чернокнижник бросился выполнять приказ, пока Элайджа на лету перетекал в «Облик Спор» — идеальную ипостась для удержания толпы: взвинченная до небес витальность притягивала внимание тварей почище магнита. А главное — гарантировала, что монстры не переключатся на хрупкого колдуна.

Едва завершилась трансформация, бронированный споровик тяжело шагнул навстречу надвигающемуся кошмару.