Копыта Тревора с глухим стуком врубились в прибрежную гальку, вздымая веера мокрого песка, пока олень и его всадник не выскочили под спасительную сень леса. На границе чащи Мигель окончательно обвис в седле: дыхание вырывалось из груди хриплыми всхлипами, а по венам лавиной растекались десятки смертоносных токсинов. Всё, что было в его силах, юноша уже пустил в ход, но без сторонней помощи протянуть долго ему не светило.

Ощущая смертельную опасность, Тревор мчал сквозь чащу с удвоенной прытью и спустя считаные минуты вынес всадника к уединенной поляне Биггла. Олень ласточкой перемахнул через низкую каменную ограду, едва заметив слабое мерцание защитного эфира. Не будь на шее Мигеля особого пропускающего амулета острова, прорыв закончился бы плачевно.

Тревор на собственной шкуре не раз успел прочувствовать этот барьер, когда по глупости пытался полакомиться редкими корешками на грядках алхимика: контур не убивал наглецов на месте и не перекрывал дорогу наглухо, но накладывал жесточайшие статусные ограничения и выкручивал тело такой дикой болью, что второй раз лезть в огород не хотелось никому.

Однако нательный кулон снимал запрет как с Мигеля, так и с его верного скакуна.

Поравнявшись с приземистым бревенчатым домиком, юноша кубарем соскользнул с оленьего загривка, оставив на шерсти Тревора смазанный кровавый след. Из раны разило застарелой хворью, а сама кровь отливала ядовито-зеленым глянцем. Пошатываясь, парень преодолел две ступени крыльца, споткнулся на третьей и с размаху впечатался плечом в дверь. Створка даже не шелохнулась, заставив помутившийся рассудок на пару секунд впасть в ступор.

Наконец мысль догнала реальность: судорожно нащупав ручку, он нажал на скобу. Дверь распахнулась, выпустив густое облако аптечного смрада, едва не вышибшее дух окончательно. Шагнув за порог, Мигель схватился за сведенный спазмом живот — и прежде чем успел сделать второй шаг, его вывернуло наизнанку смесью желчи, болотной сукровицы и остатков обеда прямо на чисто выскобленные половицы Биггла.

Рухнув на колени в собственную лужу, он завалился набок: тело скрутил тяжелый эпилептический припадок. Мускулы окаменели в судороге, но крупицы сознания каким-то чудом уцелели, позволив взять тело под контроль и черепашьим шагом поползти к дальней стене лаборатории.

Всё это время он затылком чуял, как за порогом мечется Тревор: сердце оленя разрывалось от бессильной ярости и тревоги. Благородный зверь был настолько потрясен, что даже не скосил глаз на редкие целебные травы — неслыханное дело для скакуна, никогда не упускавшего случая пожевать ценную рассаду.

Мигелю было не до чужих переживаний: в голове оставалось место лишь для одной-единственной задачи, и распылять внимание на сантименты он не имел права. Обливаясь липким, вонючим потом, он наконец доскребся до массивного шкафа с зельями.

Выбросив дрожащую руку вверх, он сбил защелку. Дверца распахнулась, являя взору целое состояние из разноцветных фиалов: каждое варево несло в себе заряд чистой витальности. Биггл намеренно выдерживал зелья в атмосфере священной рощи, утверждая, что мана острова многократно взвинчивает их целебные свойства.

Оставалось лишь молиться, чтобы старик оказался прав.

Подтягиваясь на деревянных стойках, Мигель неловким движением смахнул несколько флаконов на пол. Стекло склянок было зачаровано на небьемость, но сами эликсиры отличались капризным нравом: любая лишняя тряска могла нарушить тонкий алхимический баланс. Биггл прожужжал ему об этом все уши за сотни визитов.

Вернее — проворчал все уши.

Дружелюбием алхимик не блистал, но имел привычку вываливать тонны профессионального брюзжания на любого, кто переступал порог его обители. Мигель же захаживал к нему регулярно: как ради гарантированного доступа к редким эликсирам, так и из искреннего желания знать в лицо каждого обитателя острова.

И эти визиты окупились сполна: пальцы юноши сомкнулись вокруг склянки с темно-красным зельем. Жидкость внутри по консистенции не отличалась от родниковой воды, но Мигель твердо знал: перед ним мощнейшее исцеляющее средство, когда-либо выходившее из-под руки ворчливого мастера. Биггл хвастался этим шедевром всю прошлую неделю.

Оставалось надеяться, что варево дошло до кондиции: прочие составы на полках еще не отстоялись.

А чтобы вытравить ту дрянь, которую загнал ему под ребра вражеский разведчик, требовалось подлинное чудо. Сам по себе удар кинжалом угрозы не нес: Мигелю уже доводилось ловить клинки почкой, и подобное ранение натренированное тело стягивало играючи. Тем более здесь, на священной земле, где характеристики друида взлетали до небес.

Но наложенные проклятия и яды — дело совсем иного калибра.

Трясущимися пальцами он попытался выдернуть пробку, но ладонь соскальзывала: силы таяли с каждой секундой. Чувствуя, как паника подступает к горлу, он вцепился в пробку зубами и дернул, пытаясь сорвать восковую печать. Бесполезно.

В здравом уме он не стал бы удивляться осечке: воск для опечатывания брали с пасек священной рощи, и по прочности он не уступал мягкой стали. Но парень упорно рвал пломбу зубами, пока смола наконец не поддалась. Пробка стронулась.

И в ту же секунду склянка едва не выскользнула из окровавленных пальцев.

Тело вновь свело судорогой, швырнув его на бок. Сесть он уже не мог: с колоссальным трудом удалось лишь поднести горлышко к губам и запрокинуть флакон. Несколько капель скатились по подбородку, но остальную порцию насыщенной витальностью жидкости он сумел загнать в рот.

Багровый оттенок наводил на мысли о мяте или вишневом сиропе, но вкус оказался омерзительным: соленая, с тяжелым земляным привкусом жижа явно варилась на ядовитых грибах. Гадость редкостная, но от одного только аромата легкие обожгло такой первородной силой, что в душе затеплилась робкая надежда на спасение.

Следующим подвигом стал глоток: Мигель вложил в движение гортани всю оставшуюся волю до последней капли. И как любое другое препятствие на своем пути — преодолел рубеж.

Огненная струя прокатилась по пищеводу, но сознание уже плыло, и парень с трудом понимал, зачем вообще затеял эту возню. Эфир и витальность лавиной хлынули по энергоканалам, взрывая духовные узлы бешеным жаром. Пальцы разжались: стеклянный флакон со стуком ударился о доски и покатился по полу, застыв у ножки шкафа.

Мигель лежал на спине, уставившись остекленевшим взором в потолочные балки. Мышцы всё еще подергивались в конвульсиях, а рассудок окончательно погрузился в вязкое беспамятство, не отпускавшее до тех пор, пока с улицы не донесся оглушительный грохот. Впрочем, повернуть голову, чтобы взглянуть на источник шума, у него не нашлось ни сил, ни малейшего желания.

Окружающий мир перестал для него существовать.

Чэнь Юйлун ушел с траектории стрелы легким покачиванием корпуса и небрежным обратным взмахом меча рассек древко надвое. Клинок, нареченный при ковке «Запредельным Шепотом Непостижимого Дао», с сухим щелчком выбил сноп искр, но мечник даже бровью не повел. Размеренным, плавным шагом он скользил по полю брани, абсолютно убежденный в собственной неуязвимости.

Еще бы: ему на роду было написано стать святым меча. Ничто на свете не способно встать между ним и его священной миссией — встретить и обезглавить ложного дракона. Элайджа Харт слишком много раз попирал честь «Оплота Небес», и за эту потерю лица пришла пора платить кровью.

Жаль только, что этот трус малодушно отсиживался за высокими стенами Железного Берега, словно ничтожный смертный червь. Весь мир возвел ящера в ранг сильнейшего воителя планеты, но Чэнь Юйлун знал горькую правду: он лично слышал откровения из уст Нико Сонга.

Элайджа Харт — самозваный шут и жалкий трус.

И его криворукая беспечность стоила «Оплоту Небес» жизни одного из лучших братьев. Дат Бао был чужаком — безродным щенком, едва достойным топтать мостовые Гонконга, не говоря уже о чести сопровождать достопочтенную Сэди Сонг. Но он носил цвета клана, а друид хладнокровно обрек его на гибель.

Более того: мерзавец не успокоился на содеянном. Он явился в ставку с неприкрытым презрением, посмев угрожать Целителю, чьими молитвами ковалась общая победа! Нико Сонг явил воистину конфуцианское смирение древних предков, проглотив оскорбление ради высшего блага — и в награду лишился родной сестры.

Каким колдовством дикарь сумел оморочить столь чистую деву, Чэнь Юйлун не понимал. Но спускать череду плевков в лицо клана не собирался ни секунды. Пусть Нико Сонг проявляет мягкотелость, пусть ставит фальшивый мир превыше гордости — Чэнь Юйлун не зря взял себе имя Сияющего Дракона.

Его сердце пылало благородным огнем, и глумиться над знаменами предков он не позволит никому.

Он шел сквозь побоище не торопясь, удерживая идеальную стойку и без видимых усилий отбивая лезвием любые стрелы и снаряды, летевшие со стен. Тем временем очередная волна омерзительных цзянши с ревом накатила на внешние бастионы. Силовой барьер ци держал натиск считаные мгновения, но под напором гниющих тварей задрожал и с хрустальным звоном осыпался искрами.

Мертвецы полезли наверх, карабкаясь по спинам сородичей и образуя живой пандус к парапету. На гребне их встретили клинки защитников, кромсавшие ожившее мясо в капусту.

Чэнь Юйлун даже не взглянул в ту сторону: истребление нечисти — благое дело для кармы, он и сам с радостью переколол бы этих уродцев, не будь они столь полезным инструментом осады.

К тому же расходный материал восполнялся мгновенно: такова была природа темного начала инь. Смерть не властна над тем, что уже мертво — материю можно лишь перековать на новый лад.

Плетеные соломенные сандалии мечника едва касались перепаханной земли: он парил над бойней, уже унесшей тысячи жизней. Многие глупцы в «Оплоте Небес» предали заветы отцов, поддавшись варварским терминам вроде «эфира» и «системных плетений». Фатальная ошибка — о чем красноречиво свидетельствовала заоблачная культивация самого Чэнь Юйлуна: путь к истинному просветлению лежал исключительно через канонические трактаты.

Отсюда и его безупречные шелковые одежды, сотканные из чистейшего хлопка, который он лично собрал на рассвете под серебристыми туманами двенадцати благословенных утр. Каждая коробочка отбиралась вручную ради идеальной гармонии с дыханием ци. Великий портной вплел в ткань сложнейшие матрицы, связывающие нити с великим Дао.

Поэтому халат оставался ослепительно белым: символ непорочной связи с небесными сферами, чей покой нарушали лишь вышитые золотом драконы на широких рукавах.

Обдумывая план грядущей расправы над чешуйчатым самозванцем, мечник внезапно приметил диковинный цветок: бутон напоминал классический лотос, но превосходил земные аналоги втрое. Одинокий, гордый, он пламенел посреди кровавой грязи кроваво-красными лепестками — верный знак благословения Небес.

Устоять перед искушением он не смог.

Прямо посреди бушующей сечи Чэнь Юйлун опустился на одно колено, благоговейно касаясь чашечки ладонью. Цветок пульсировал столь мощной энергией ян, что дух захватывало от священного восторга.

И бутон начал раскрываться.

Счастливый, торжествующий смех сорвался с губ культиватора: он истинный избранник небес! Непобедимый поборник справедливости!

Лепестки разворачивались с мерным хрустом, расправляясь на добрых четыре фута в поперечнике. Чэнь Юйлун едва сдерживал порыв сорвать реликвию: боги ниспослали ему бесценный дар.

— Небесный Кровавый Лотос... — с придыханием прошептал он, смакуя поэтичное имя.

Твари инь обтекали его фигуру стороной, инстинктивно выказывая священному растению немой почет: даже безмозглая нежить чуяла божественную природу артефакта.

Когда лепестки замерли, мечник осторожно провел подушечкой пальца по алому краю — и тут же отдернул руку: кожу рассек глубокий порез, брызнула кровь.

— Острый...

Это было последнее слово, слетевшее с его губ: мощный всплеск ци приковал его взгляд к сердцевине цветка. Из раскрытого зева проклюнулось нечто чудовищное. Нечто запредельно смертоносное.

Осознать роковую ошибку Чэнь Юйлун не успел: бутон сдетонировал, превратив святого меча в кровавый фарш за долю секунды.

— Какого хрена этот полоумный вообще вытворял?! — прорычал Курик с высоты крепостной стены. Дварф покосился на генерала Эссекса, тыча пальцем в дымящуюся воронку: — Ты же видел это, командир?! Скачет по открытому полю под стрелами, как павлин в брачный период, а потом садится на карачки нюхать мой цветок-убивец?!

Эссекс, заложив руки за спину и застыв по стойке «смирно», взгляда от передовой не оторвал:

— Тебе определенно стоит нанять толкового поэта для названий.

— Он цветок? Цветок. Людей убивает? Убивает. «Цветок-убивец» — в самую точку, не придерешься!

Впрочем, самодельная мина превзошла самые смелые ожидания создателя: один только пороховой фугас выкашивал смертных в радиусе дюжины футов, но главный урон наносили лепестки. Они были тверже броневой стали и острее лучших клинков Кармен — кинетическая волна разбрасывала осколки с такой яростью, что даже низших вознесшихся кромсало на куски.

Но этим дело не кончалось.

Лепестки отличались повышенной ломкостью: сделав пару глубоких надрезов, металлическая пластина с треском разлеталась на тысячи микроскопических зазубренных игл, застревавших в плоти врагов и превращавших тела с низким телосложением в бесформенный гуляш. Зомби под эту категорию подпадали идеально.

— Заношу испытания в графу успешных, — довольно крякнул Курик.

— Взводится слишком долго, — скупо бросил Эссекс.

В этом и крылся единственный изъян адского ботанического сюрприза: на раскрытие бутона уходило несколько секунд. Вдобавок семена требовали крайне специфических условий культивации, хотя с доступом к ресурсам священной рощи и дружбой со спригганом, обожавшим селекцию, для Курика это не составляло проблемы.

— Работаю над этим.

— Работай быстрее, — отчеканил генерал.

В понуканиях дварф не нуждался, но на строгий тон не обижался: дисциплину он уважать умел, а текущая осада шуток не терпела вовсе.

Из двадцати тысяч штыков «Оплота Небес» реальную опасность в ближнем бою представляли единицы. Хватало там и напыщенных павлинов в белых халатах, вроде того покойного романтика, и обычных мобилизованных бедолаг, вовсе не горевших желанием ложить кости под Железным Берегом.

Главным кошмаром оставались некроманты. Курик вообще подозревал, что живую пехоту пригнали под стены исключительно в качестве корма для чернокнижников: каждый павший солдат моментально оборачивался свежим, многоразовым зомби.

Но куда сильнее кузнеца тревожили иномирцы.

Он видел чужаков лишь мельком, но наметанный глаз сразу признал в них слаженную ударную группу элитных головорезов. Один слух не давал дварфу покоя:

— Думаешь, у них и впрямь полубог во главе шайки стоит?

Эссекс покачал головой:

— Точных данных нет. Но если это правда — Элайдже лучше вернуться как можно скорее.

— Твоя правда, — сплюнул Курик.

Харт пропадал в разломе уже который месяц: он мог вынырнуть в любую секунду, но каждый день промедления повышал шансы на то, что возвращаться друиду будет попросту некуда.

— Наемники гильдии всё еще караулят Шпили?

— Да. Стоят в кольце.

Дварф не знал, радоваться этому или скрипеть зубами: с одной стороны, пока профи держат блокаду порталов Конклава, они не штурмуют городские ворота. С другой — любая подмога с материка гарантированно напорется на пару сотен высоких вознесшихся головорезов.

И одного вероятного полубога.

— Пойду-ка я в мастерскую. Давно крутится мысль скрестить ползучую лозу с кислотным соком — против гнилушек должно сработать на ура. Надо довести чертежи до ума.

— Дай знать, если потребуются ресурсы, — бросил генерал, не сводя глаз с накатывающей на ров орды мертвецов.

— Непременно, командир. Непременно.

И спрыгнув со стены, Курик поспешил в кузню, одержимый жаждой создать оружие, способное переломить исход этой проклятой осады.