В прошлой жизни Кармен не была художником. Большинство ее навыков, заточенных под выживание в дикой природе, носили сугубо утилитарный характер. До того как мир раскололся на «до» и «после», она считала себя сносным мастером по металлу, хотя до права гордо именоваться кузнецом явно недотягивала. Прочие же ремесла давались ей скорее благодаря прилежной учебе, нежели искренней страсти к самому процессу.

Разумеется, вместе с перерождением планеты изменилось всё: Кармен погрузилась в кузнечное дело глубже, чем когда-либо считала возможным. Системные навыки открыли ей тайны металлургии и обработки сплавов, немыслимые на старой Земле времен до Мирового Древа. К примеру, благодаря «Инстинктам Кузнеца» она буквально кожей осязала кристаллическую решетку любого слитка — что становилось бесценным подспорьем при варке сложных сплавов. Точное знание внутренней структуры металла позволяло выверять пропорции будущих лигатур с ювелирной дотошностью.

И всё же, несмотря на феноменальные таланты и горы переработанной руды, за ее плечами не стояло фундамента, который обычные ремесленники закладывают десятилетиями беззаветного служения наковальне. Из-за этого личный прогресс продвигался со скрипом. Формально она считалась сильнейшим Кузнецом планеты — а после вознесения и вовсе шагнула в ранг Мастера Кузни, — но в мире всё еще жили те, кто постиг ремесло куда глубже: седые ветераны, отдавшие горну долгие десятилетия жизни.

Сама же Кармен по-прежнему чувствовала себя едва оперившимся подмастерьем.

Хуже того: теперь она сполна познала муки истинного творца. Эволюция навыков — как мирских, так и системных — привела к тому, что при взгляде на свои старые работы женщина видела лишь вереницу досадных ошибок. Великий живописец точно так же морщится при виде детских каракулей на полях, из-за чего искренне оценить былые триумфы становилось мучительно трудно.

И ярче всего это проклятие клеймило Кузню Созидания.

— Ни черта там сложного нет, — проворчал сидевший напротив Курик, неторопливо скручивая пальцами тонкую проволоку.

Когда-нибудь этот моток станет деталью хитроумной растяжки — пусть и не раскрывающей всю глубину талантов дварфа: ради истинных шедевров требовались природные ингредиенты, переводить которые на «простую разминку для пальцев» следопыт наотрез отказывался.

Впрочем, в кабинете Кармен он чувствовал себя как дома: бесцеремонно закинув короткие ноги на край стола, дварф вольготно развалился на потертом кожаном диване. Мебель явно знавала лучшие дни — главным образом потому, что хозяйка имела привычку плюхаться на сиденье прямо в прокопченной робе, не обращая внимания на тлеющие искры в складках ткани. В свое оправдание Кармен могла сказать лишь то, что подобный жар ее закаленная плоть давно перестала воспринимать как угрозу.

Сама кузнец сидела на краешке дубового стола, едва сдерживая накатившее глухое раздражение.

— На мой взгляд, всё это чертовски сложно, — отрезала она, с трудом подавив желание закатить глаза. — Эти эфирные матрицы...

— Они не универсальные лекала, — перебил ее Курик. — Это просто ориентиры, наглядные примеры.

— Я прекрасно услышала тебя с первого раза!

— Услышать-то услышала, да только слушать не стала.

— Я же сказала, что...

— Между «услышать ушами» и «внять разумом» пропасть с каньон размером. Вторым ты пока и не чесалась заняться, — невозмутимо отбрил бородач.

— Какая глупость.

Дварф лишь пожал плечами:

— Глупость не глупость, а правда за мной.

Кармен тяжело вздохнула.

— И нечего тут на меня вздыхать. Я всего лишь посыльный.

— Ты только что прямым текстом заявил, что всю Кузню Созидания придется пустить под снос и пересобрать заново чуть ли не с нуля. По-твоему, в такой ситуации вздоха мало?!

— Можешь оставить всё как есть, дело хозяйское, — пожал плечами следопыт. — В нынешнем виде она без скрипа отработает еще пару-тройку лет: на Земле с ней и так никто потягаться не сможет, не в ремесле точно. Вот только вечно эта шарманка крутиться не будет. В самом фундаменте заложены кривые расчеты — как ни крути. Хоть сейчас за голову берись, хоть через год — чинить всё равно придется.

— Мне нужно лично наведаться в Калки.

— Ни к чему ноги топтать: мисс Пандей сама сюда пожалует через пару деньков, — осадил ее Курик. — Да не одна, а с целой сворой яйцеголовых экспертов.

— Терпеть не могу, когда ты берешь на себя смелость рассылать приглашения, — процедила сквозь зубы Кармен.

Ануприя Пандей входила в десятку сильнейших сущностей планеты, и ее познания в магии были бесценны. Однако Кармен не покидала тревожная мысль: чего именно верховная жрица ищет в Железном Береге? В бескорыстную доброту сильных мира сего верилось с трудом, и за щедрым предложением наверняка скрывался скрытый шкурный интерес.

— Она сама себя пригласила, я и рта раскрыть не успел, — парировал дварф. — Я ж говорю: мое дело маленькое, передал весточку — и в кусты. К тому же баба она толковая и зла нам не желает. Мне этого за глаза хватает.

— Легко рассуждать, когда на кон поставлено не твое детище.

— Твоя правда. На твоем месте я бы тоже не плясал от восторга, — признал Курик. — Но ежели совет старого следопыта тебе еще дорог...

— Ну, излагай.

— Иди на встречу без камня за пазухой, — посоветовал он. — Я в этом ихнем Калки проторчал от силы пару месяцев, а об эфирных плетениях узнал больше, чем за всю прошлую сознательную жизнь. Впитаешь хотя бы половину того, что довелось уяснить мне — и Кузня Созидания наконец заслужит эту твою вывеску «чуда света».

Кармен с сомнением покачала головой:

— Ладно. Но скепсис я при себе оставлю.

— И правильно сделаешь. Впрочем, сдается мне, ты еще рот от удивления откроешь, — хмыкнул бородач, поднимаясь на ноги. Он отряхнул засаленные штаны и направился к выходу: — Засиделся я у тебя, однако. Ежели к ужину до дому не доберусь — Карисса мне бороду до мяса сбреет, к гадалке не ходи.

Картина безбородого Курика невольно вызвала у Кармен теплую улыбку, растаявшую, впрочем, стоило тяжелой двери кабинета захлопнуться. Как бы сильно ни хотелось верить, что Ануприя Пандей способна вывести Кузню Созидания на недосягаемый уровень, интуиция упрямо нашептывала: за кулисами плетутся чужие тонкие интриги.

— А может, я попросту до смерти боюсь признать, что не так умна, как возомнила? — тихо пробормотала она в пустоту.

Разумеется, в глубине души она давно осознавала: проект Кузни Созидания изначально опирался на зыбкую почву незрелых концепций. Но знать об изъянах самой — и выслушивать безжалостный разбор полетов от чужака — было двумя совершенно разными вещами.

И всё же Кармен искренне желала добра городу, ставшему для нее настоящим домом. Кузня Созидания была не просто главной достопримечательностью Железного Берега: она пронизывала всё его бытие, даруя полису то уникальное лицо, которого ему так не хватало на заре интеграции. И если остальной мир шагнет вперед, оставив городские горны на обочине прогресса — Железный Берег неизбежно пойдет ко дну.

Смириться с подобным упадком Кармен не собиралась. И если ради спасения общего дома требовалось наступить на горло собственной гордыне и принять помощь от могущественной чужачки — да будет так. Сделав глубокий вдох, она извлекла из ящика старые чертежи Кузни Созидания и принялась методично выписывать на чистый лист все допущенные когда-то ошибки.

Сэди опустила руку и тепло улыбнулась маленькой девочке, чьи раны только что затянулись под действием паладинской благодати. Недуг не представлял смертельной угрозы, но другим Целителям Храма Добродетели пришлось бы потратить на выжигание этой скверны не один день кропотливой работы. Сэди же управилась всего за пару часов.

— Впредь будь осторожнее, когда бегаешь за городские стены, — ласково напутствовала воительница. — Ты ведь уже умеешь чувствовать эфир?

Девочка с предельной серьезностью кивнула. Ей было от силы лет семь, и, как многие дети нового поколения, рожденные уже под сенью Системы, она не имела понятия о том, насколько беспощаден окружающий мир. Всю сознательную жизнь малышка провела за несокрушимыми стенами Аргоса, где ни одна тварь не могла причинить вреда. И лишь стоило тайком ускользнуть с друзьями за ворота, как подхваченная эфирная зараза едва не свела ее в могилу.

Ребенок даже не понял, где именно подцепил паразита: Сэди подозревала, что дело не только в детской беспечности, но и в коварстве скрытого яда. Девочка вполне могла хлебнуть зараженной воды во время купания в лесной речушке.

Оставалось лишь благодарить небеса, что компанию малолетних сорванцов не разорвал на куски первый попавшийся территориальный хищник.

— Стоит почувствовать, как мана вокруг тяжелеет и густеет — разворачивайся и беги в город со всех ног, — строго наказала Сэди. — И никаких больше вылазок в тайне от старших. За стенами бродит смерть.

— Слушаюсь, мэм.

Сэди подняла взор на родителей, стоявших ни живы ни мертвы у порога покоя. Отец с матерью явно изводили себя чувством вины за беду, едва не стрясшуюся с дочерью:

— Вашей вины здесь нет, — мягко произнесла паладин. — Детям свойственно любопытство, а дикие земли манят сильнее сказок. Просто впредь не спускайте с нее глаз.

Осыпав спасительницу горячими благодарностями, родители поспешили увести дочку. Оставшись в тишине зала, Сэди неизбежно провалилась в пучину собственных терзаний. С того дня, как она рассталась с Элайджей, минуло несколько месяцев, но не прошло и дня, чтобы сердце не жгла едкая вина за то, что она бросила его одного на пороге Первородного Царства.

Да, рядом с ним шли Ху Шуй и Бенедикт, но назвать их верными соратниками язык не поворачивался. Они не были теми, кто прикроет спину в безнадежной сече. Обоих подтачивал грех неприкрытого эгоизма — и это если судить их по самым мягким меркам. Бенедикт так и вовсе являлся натуральным демонопоклонником.

Ей следовало переломить слабость через колено и шагнуть в Лабиринт Мертвых Богов плечом к плечу с друидом. Если не ради себя — то ради него.

Но столкнувшись с темной изнанкой собственной природы, она дрогнула. Потеря контроля заставила признать горькую истину: в том пекле она стала бы для Элайджи лишь обузой и источником смертельной уязвимости. А Сэди слишком хорошо знала повадки смертоносных разломов, чтобы понимать: подобная слабина хоронит весь отряд без исключения.

Рассудком она отдавала себе отчет в правоте своего решения.

Вот только логика рассыпалась в прах перед сокрушительной, удушающей тяжестью истинной вины.

Пытаясь заглушить эту боль, она укрылась в единственном месте, где ее истерзанная душа обретала покой — в Храме Добродетели. Покидая Калки, воительница даже не знала, куда несут ее ноги. Слепое оцепенение не отпускало до тех самых пор, пока она не добралась до Шпилей Конклава и не выкупила портальный прыжок в Аргос. Впрочем, оглядываясь назад, выбор казался единственно верным.

Роща Сердцедрева оставалась ее домом, но без Элайджи Сэди чувствовала себя там чужой. То же самое касалось Железного Берега, Светогорска или Гонконга: в каждом из городов жили друзья и соратники, но нигде она не ощущала себя на своем месте.

Нигде, кроме Храма Добродетели.

Причина лежала на поверхности: трансмутация ее духовного ядра навсегда изменила природу здешнего саженца и самого святилища. Но в текущем надломе копаться в истоках не хотелось: всё, чего жаждала Сэди — найти тихую гавань и примириться с собственным несовершенством.

Лекарством от душевных ран стала рутинная работа целительницы наравне с рядовыми жрецами обители. Пускай тонким лекарским ремеслом она не владела, колоссальный уровень и развитое ядро наполняли ее благословения такой мощью, что паладин легко перекрывала суточную норму десятка лекарей разом.

И вопреки всему на сердце снизошло подобие покоя. В исцелении страждущих таилось нечто медитативное и очищающее, воскрешавшее память о временах, когда подобные победы казались верхом важности. Спасение одной-единственной жизни неизбежно теряло свой вес, когда за плечами вставали битвы за судьбы сотен тысяч и миллионов душ.

И всё же истинная ценность в этом была — пусть мир вокруг и пытался доказать обратное.

Убедившись, что в очереди за дверью больше никого нет, Сэди удалилась в свой излюбленный покой — под сень того, что она отныне величала Древом Порядка. Кроется ли тайна в умиротворенной атмосфере двора или в том, что древо резонировало с ее стихийным сродством, паладин не знала. Но стоило присесть под его кроной, как в груди разливалось глубокое, сакральное чувство дома и абсолютной гармонии, которого ей не дарил ни один уголок вселенной.

Именно в тени этих ветвей к ней всегда приходили самые чистые мысли.

Сейчас она пыталась заглянуть в собственное завтра. Правда заключалась в том, что катиться по накатанной колее дальше она не могла: попытки соответствовать чужим ожиданиям и чужим идеалам попросту свели бы ее с ума.

— Чего же я хочу на самом деле? — тихо спросила она себя, сидя со скрещенными ногами на каменных плитах внутреннего дворика.

Простого ответа не существовало. Как женщина она всем сердцем желала провести остаток дней подле Элайджи: связать себя узами брака и однажды подарить миру детей. Не прямо сейчас, но когда-нибудь потом. Однако суровая реальность распадающейся Земли — как и их вечно сталкивающиеся лбами характеры — безжалостно твердила: эти мечты не более чем наивная сказка. Элайджа не подходил ей столь во многих вещах, что само их мирное сосуществование казалось чудом.

И всё же она любила его без памяти. А он любил ее. И это должно было иметь хоть какой-то вес.

Впрочем, ее естество не замыкалось на одном лишь друиде: при всей важности чувств в груди горели иные устремления. Она жаждала спасти родную планету от грядущего изъятия, но корни амбиций уходили глубже: мир за стенами храма захлебывался в несправедливости, и Сэди чувствовала неумолимый зов положить этому край.

Но вправе ли она вершить чужие судьбы?

И осмелится ли она остаться в стороне?

Мысли неизменно возвращались к Хору Ангелов и граням справедливости, навечно впаянным в ее культивацию разума. И в глубине души начал кристаллизоваться замысел: этой идее суждено созреть нескоро, и до тех пор, пока над Землей висит дамоклов меч системного изъятия, мысль останется лишь искрой в тишине.

Справедливость. Порядок. Непреложный Закон. Все три начала сливались в единый сияющий монолит — маяк, призванный осветить путь всему роду людскому.

Оставалось лишь не свернуть с избранной тропы.