— Что ты сделала? — спросил Элайджа.

— Ты знаешь ровно столько же, сколько и я, — рассеянно бросила Сэди, сидя на кровати и прислонившись спиной к резному деревянному изголовью. С того мгновения, как она явила чудо, прошло несколько часов, но прямого ответа друид от нее так и не добился.

Ему было известно лишь то, что ей каким-то немыслимым образом удалось исцелить сестру Ануприи Пандей. Причем не от телесных ран — физическое исцеление Элайджу ничуть не встревожило бы. Но видеть, как немая от рождения или травмы девушка внезапно заговорила — пусть короткими, отрывистыми фразами, выдававшими, что душевная боль не выжжена до конца, — было до крайности тревожно.

Это служило очередным напоминанием: в арсенал сил Сэди входила способность влиять на разум и сердца. Обычно подобные плетения заставляли грешников под гнетом совести содрогаться от тяжести собственных злодеяний, и почему-то это пугало Элайджу куда меньше. Почему именно — он и сам не брался судить.

Быть может, дело в том, что человеческий разум он почитал за нечто неприкосновенное? Считал, что исцеление душевных травм требует чего-то большего, чем сноп ослепительных искр и всплеск системной магии? Слишком уж легко всё разрешилось — по щелчку пальцев. И эта легкость будила в душе друида целый рой нехороших предчувствий.

— Просто объясни, как это вышло.

Сэди тяжело вздохнула, прикрыв веки. Чудо выжало ее резервы досуха. Она выглядела обессиленной. Измотанной. Духовное ядро звенело зловещей пустотой и наполнялось черепашьим шагом. Элайдже казалось, будто ее характеристики упали минимум вдвое, хотя на его встревоженное замечание воительница лишь упрямо буркнула, что скоро восстановится.

Чудеса даром не давались.

— Я знала, что смогу ей помочь, — тихо заговорила Сэди. — С первой секунды, как увидела ее. За столом это чувство лишь крепло, пока не переросло в непреодолимую уверенность. А потом я просто поняла, что нужно делать.

Она распахнула глаза, уставившись на Элайджу нечитаемым взглядом. Собственные эмоции девушки словно притупились: излишне открытой она не была никогда, но сейчас разговор с ней напоминал беседу с механическим автоматоном.

— Когда мы остались одни в той комнате, я активировала заклинание.

— Как оно называется?

— «Дарование Благодати». Ее спасли не просто эфир или вера. Всё было сложнее... словно заклинание вырвало часть моего собственного духа, чтобы залатать дыру в ее душе. Теперь внутри зияет пустота. Будто мне отсекли кусок естества.

— Оно восстановится?

Она кивнула, отведя взор:

— Уже затягивается. Пара дней — и я вернусь в норму.

— Зачем ты это сделала?

— Потому что могла помочь.

— Но почему именно ей? Почему сейчас? Вокруг полно искалеченных душ, которым ты могла бы облегчить участь в прошлом. Почему эта девчонка?

— Шришти едва ли можно назвать девчонкой, — парировала Сэди. — Ей под двадцать.

Элайджа озадаченно нахмурился. По повадкам индианки он дал бы ей от силы четырнадцать-пятнадцать лет: видимо, виной тому была привычка вжимать голову в плечи и сжиматься в комок, лишь бы не привлекать внимания — легко спутать с детской незрелостью.

— Ты не ответила на вопрос.

Сэди сдавленно выдохнула:

— Я не знаю, Элайджа! Неужели у тебя никогда не щемило внутри? Неужели неведомая сила никогда не толкала тебя на поступок, логику которого ты сам не мог объяснить?

— Сплошь и рядом.

— Тогда ты должен меня понять. Я знала, что обязана это сделать. Ощущение было таким... словно это воля свыше.

— Бога?

Она отрицательно качнула головой:

— Я не верю ни в какого бога. Не верила до Системы, а уж теперь — и подавно.

Элайджа промолчал. Выждав паузу, Сэди спросила:

— А ты веришь?

Он неопределенно повел плечом:

— Не знаю, — честно признался друид. — Может быть. Разве трудно допустить мысль, что кто-то наблюдает за нами сверху? Мировое Древо — тот же бог, только в ином обличье.

— Нет. Я отказываюсь признавать его божеством. Это просто могущественная сущность. Непостижимо древняя, колоссальная, но вовсе не всемогущий творец.

Уверенность в ее голосе звенела сталью, но Элайджа разделить эту категоричность не мог. Верил ли он в седобородого старца на облаке? Вряд ли. Но чутье подсказывало: мир пронизан высшей волей. Быть может, Древом. А быть может — одной из тех древних сущностей, чьи имена веками шептали жрецы у алтарей.

Ответа не было.

К тому же теологическими изысканиями друид никогда не увлекался — в отличие от сестры. Будь жива Алиса, она наверняка нашла бы нужные слова. Или хотя бы задала правильные вопросы.

Он попытался объяснить Сэди свою позицию — мол, раз истины не знает никто, глупо с порога отметать вероятности, — но понимания не встретил. То, что ангел отрицал существование высших сил, казалось парадоксом: само ее естество, казалось бы, должно восставать против неверия. Но истинная вера не обязана цепляться за образ Творца: ее можно привязать к чему угодно.

В случае Сэди этой опорой служили надежда, вера в несокрушимость человека и жажда творить добро. Этого хватало, чтобы насытить законы ее расы и класса сполна.

Вскоре беседа затухла, и каждый погрузился в собственные думы. Мысли Элайджи неотвратимо устремились к грядущему: сотворенное чудо спутало карты, украв несколько дней форы, но едва воительница восстановит резервы, они возьмут курс на Благословение.

А следом — шагнут в Лабиринт Мертвых Богов.

К этому моменту за плечами друида остался не один покоренный разлом. Он хлебнул столько кошмаров, что порой удивлялся собственной вменяемости. Казалось бы, пора привыкнуть к ритуалу погружения в бездну.

И всё же при одной мысли о вратах желудок скручивало в тугой узел. Он рвался вперед — дикая часть души жаждала триумфа и нового вызова. Но рука об руку с азартом шел липкий страх: победа в Первородном Царстве неизменно покупалась пытками.

Сожгут ли его заживо? Растворят в кислоте? Заставят давиться омерзительными тварями вроде плотоядных пауков? Или бросят в бесконечную, выматывающую мясорубку на пределе сил?

Он не знал.

Но на сей раз он шел не один.

Благо ли это? Отчасти — да: Элайджа не мог отрицать, что одиночество превращало прежние испытания в сущий ад. Поддержка соратника — тем более любимой женщины — дарила надежную опору. Вот только это означало и смертельную опасность для нее самой. Выдержит ли он, если на его глазах Сэди начнут ломать те же ужасы, через которые прошел он сам? Не станет ли это еще более изощренной пыткой для него самого?

Эти терзания не отпускали его до самого сна и тенью следовали по пятам следующие пару дней. Пока Сэди копила силы, друид пытался отвлечься: осматривал Цитадель и улицы крепости Калки, приглядывался к Ху Шую — насколько позволяла непроницаемая маска вежливости мага пространства. Но напряжение лишь росло, грозя прорвать плотину самообладания.

Поэтому, когда Сэди наконец объявила, что полностью пришла в норму, друид выдохнул с неподдельным облегчением.

Выступили без промедления. Ануприя предложила почетный эскорт, но путники вежливо отклонили милость. К счастью, Ху Шуй свиты с собой не тащил, обронив, что привык полагаться исключительно на себя.

За дни стоянки Элайджа лучше присмотрелся к главе Конклава. Точнее — к его прошлому: основав орден, китаец совмещал роли идейного вдохновителя, жесткого администратора и главного карателя организации. Если верить досье Аттикуса, переданному через Ветвь, любые бунты против Конклава Ху Шуй гасил лично: предпочитая дипломатию, но без колебаний пуская в ход клинок, едва пахло открытым сопротивлением.

Это, в сочетании с безграничным доступом к системным Башням, делало его ценнейшим союзником. Или смертельно опасным врагом, вздумай они разойтись во взглядах. Элайджа искренне надеялся, что до крови не дойдет — не из любви к спутнику, а ради выживания созданной им портальной сети.

Без Ху Шуя Конклав рухнет: распадется на десятки грызущихся банд, которые быстро подломят под себя куда менее щепетильные хищники.

Нет, этот человек был необходим планете: само его присутствие держало лидеров в узде, обеспечивая спасительный нейтралитет портальных Шпилей.

— Придет день, когда человечеству придется встать плечом к плечу, — произнес маг пространства на следующий день после выхода из Калки. — Пока к нам лезут разрозненные поселенцы, но однажды нагрянут завоеватели. Мы обязаны встретить удар единым фронтом.

Идея всеобщего единства звучала благородно, и Элайджа спорить не стал. Вот только он прекрасно видел, каким подозрением сквозил взгляд китайца при виде любого нечеловека: до паранойи не доходило, но ксенофобия в его суждениях о расах нового мира читалась четко.

Сам друид делил существ просто на людей — плохих, хороших и всяких между ними. На каждого захватчика вроде боевых эльфов приходились свои беженцы вроде Курика с Рамиком, искавшие на Земле лишь покоя и шанса прокормить близких.

Не нужно было быть пророком, чтобы понимать: бытовая ксенофобия легко перерастает в резню, так что Элайджа взял на заметку приглядывать за союзником. Еще одна забота в копилку.

Минуя руины прежней цивилизации, друид пару раз замечал, как с лица Ху Шуя сползает маска невозмутимости: на секунду-другую наружу пробивалась искренняя, щемящая тревога за судьбу Земли.

С этим уже можно было работать.

Первые дни марша прошли в тяжелом молчании. Привалы делали редко, на разговоры не тратились: Сэди переваривала последствия свершенного чуда, замкнувшись в себе; китаец пару раз пытался завязать светскую беседу, но натыкался на глухую стену отчуждения друида.

К счастью, дорожную скуку вскоре развеяла дикая природа. Присутствие Элайджи отпугивало большинство хищников, но находились твари, готовые испытать судьбу — повинуясь голоду или слепой ярости. Приходилось пускать в ход сталь.

Самым опасным противником оказался исполинский кайман, атаковавший Ху Шуя на водопое: чудовище вынырнуло из мутного омута, намереваясь проглотить мага заживо. Китаец попросту исчез из пасти, возникнув в дюжине футов в стороне. Мгновение — новый пространственный скачок, и спину рептилии распороло кровавым веером.

Тварь испустила дух за считаные секунды.

Ху Шуй материализовался рядом с Элайджей — в ослепительно белых, не запятнанных ни единой каплей грязи одеждах. Скорость его маневров поражала: друид с трудом отслеживал перемещения даже с помощью «Души Дикой Природы». Осязаемые потоки маны подтверждали: маг виртуозно оседлал пространственные прыжки в ближнем бою.

После ада Сломанной Короны Элайджа слишком хорошо помнил, на что способна эта стихия. Синий дракон дрался иначе, но Ху Шуй в бою представлял колоссальную угрозу даже для него самого.

Или несокрушимую опору.

Кайман исключением не стал, и к моменту выхода из джунглей Элайджа с тоской вспоминал времена одиночных странствий: без свиты дикие твари обходили бы его десятой дорогой. Плата за попутчиков.

И всё же переход шел споро: тропа вывела их к холмистой гряде, кольцевавшей подступы к Благословению. Иные возвышенности тянули на полноценные пики, но после перевалов прошлой недели холмы казались детской забавой.

Зверья здесь водилось в разы меньше, что позволило прибавить ходу.

Пока не грянуло неизбежное.

— Что там? — нахмурился Элайджа, заметив, как Сэди внезапно замерла на полушаге.

Ответа не последовало.

Сорвавшись с места, воительница ласточкой метнулась в придорожный перелесок. Элайджа с Ху Шуем переглянулись в недоумении и рванули следом. След читался легко, и когда они нагнали беглянку, перед глазами предстала вполне предсказуемая картина.

Сэди с размаху опустила тяжелый клинок, надвое разрубая шакалоподобного демона. Вокруг валялись еще несколько тварей, разрубленных в капусту. А вокруг паладина уже смыкалось кольцо местных ополченцев Благословения с оружием наперевес.

— Твою мать... — сквозь зубы выдохнул Элайджа, бросаясь на выручку.