Смутные предчувствия терзали меня и раньше. Я нутром чуял, что творится нечто неладное.

«Точно».

Я ведь просто писал сценарий для игры. Создавал историю, которая кого-то растрогает до слез, у кого-то вызовет щемящую тоску в груди, заставит забыть обо всем и с головой нырнуть в вымышленный сюжет.

Но остальные относились к проекту иначе. Они подходили к делу со странным, пугающим фанатизмом — словно кроили не программный код, а живую плоть иного мира. Впрочем, поначалу я лишь пожимал плечами. Никаких подозрений у меня не возникало.

Пока не случилось то происшествие.

— Послушайте, автор, вам не кажется, что характер у этой святой вышел чересчур уж специфическим? Я понимаю, яркий образ и все такое, но это уже какая-то жесть. Даже с рейтингом «пятнадцать плюс» мы явно перегибаем палку. Может, смягчим углы?

Когда разработка перевалила за семьдесят процентов, коллега, предложивший переписать этого персонажа, погиб в результате несчастного случая.

Сперва один, следом другой. Люди вокруг умирали по самым разным причинам.

Остальные списывали все на трагические совпадения. Но только не я. Я слишком хорошо видел общую нить: каждый из погибших так или иначе пытался вмешаться в мой замысел.

Меня обуял ужас. Однако я промолчал. Происходящее походило на зловещее знамение свыше — будто сам Господь Бог расчищал передо мной дорогу, позволяя творить без оглядки на чужое мнение.

Я боялся, но не нажимал на тормоза. Напротив, с головой ушел в работу, лихорадочно приближая развязку.

И лишь когда погибла даже она, до меня наконец дошло.

Когда точка будет поставлена, придет и мой черед.

Вжух.

Едва распахнув ресницы, я поморщился от хлесткого, резанувшего по ушам голоса:

[Что за убогое, жалкое подобие силы воли.]

Заиндевевший, неповоротливый разум со скрипом принялся оценивать обстановку. Изуродованный призрак девушки с разорванным ртом бесследно исчез. Вместо него передо мной возвышался до боли знакомый силуэт.

Тот, кто сейчас с таким презрением меня отчитывал, был истинным хозяином этого тела — отпетым негодяем, которого я давно считал мертвым.

«Неужели сработало „Покаяние перед смертью“?»

Трудно сказать наверняка, что именно выдернуло его из небытия: уникальная черта «Покаяние перед смертью», выручавшая меня всякий раз, когда жизнь висела на волоске, причудливая природа сотканного из Скорби Святилища, или же все разом. Так или иначе, передо мной стоял сам Каллиус. И я отчетливо понимал — он явился, чтобы вытащить меня из петли.

[Надо же быть таким убожеством, чтобы тонуть в святилище, которое сам же и развернул.]

Выслушивать нотации от физиономии, которую я уже привык каждый день видеть в зеркале, было чертовски неприятно. Неужели окружающим все это время приходилось сносить плевки от типа с настолько надменной рожей? Мне даже захотелось стоя поаплодировать их ангельскому терпению.

— Заткнись.

[Мусор. Выносить то, что вынести невозможно, — вот что такое истинная выдержка. А уж коль скоро ты взял взаймы мое тело, то обязан держаться вдвойне.]

Взял взаймы. Стало быть, рано или поздно должок придется вернуть.

Я молча кивнул. Как ни крути, тело и впрямь принадлежало не мне, да я на него никогда особо и не зарился. Однако стоило мне разомкнуть губы, чтобы напомнить, кто сейчас стоит у руля, как Каллиус криво, насмешливо ухмыльнулся:

[Отбросишь малое — малое и получишь. Отбрось великое, дабы обрести великое.]

Пожертвовать великим ради большего. Скрытый в этих словах подтекст ускользал от меня. То ли он намекал на самого себя, то ли говорил о чем-то куда более глобальном.

— ...Ты сам-то как?

[Забываешься, червь.]

— Ну да, конечно.

Хвать.

Ублюдок жестко вцепился мне в воротник. На губах Каллиуса играла ухмылка, но в глазах стояла такая горечь, словно он вот-вот разрыдается.

[Делай то, что в твоих силах.]

Фигура прежнего хозяина растаяла в воздухе, а я до побелевших костяшек сжал рукоять клинка.

— Чертов ублюдок.

Я и сам не знал, кому именно адресовал это ругательство. Ему? Сложившейся ситуации? Или всему этому проклятому миру? Впрочем, сути дела это не меняло.

— Бесполезный кусок металлолома.

Высокомерные замашки парня, на которого я так зарекался не походить, уже въелись мне под кожу. Я досадливо цокнул языком, но губы сами собой растянулись в хищном оскале. Занеся меч высоко над головой, я со всей дури впечатал его в промерзшую землю — с единственным желанием разнести клинок вдребезги.

Хрясь!

Ки-и-и-и-и-и!

По перепонкам резанул истошный призрачный визг. Вырвавшийся из переломленного лезвия неистовый вихрь швырнул меня назад. И в то же мгновение сотканный разумом мир дал трещину. Пространство рвалось в клочья, трещало по швам и осыпалось ледяным крошевом.

А секунду спустя...

Ба-бах!

Святилище окончательно разлетелось вдребезги.

Оставшись в полном одиночестве посреди изувеченных руин замка, погребенных под белоснежным саваном зимы, я обвел взглядом застывшие ледяные изваяния и усмехнулся при виде самой внушительной туши.

— Отбросить великое и обрести великое, значит?..

Глядя на околевшего прямо передо мной крылатого ящера, я был вынужден признать правоту Каллиуса. Священный доспех Румпарда. И туша священного дракона. Одних лишь этих двух трофеев с лихвой хватит, чтобы окупить потерю разбитой Скорби.

Эрвиве. Огненный дракон насмерть замерз, плотно свернувшись клубком. Судя по тому, как бережно он прижимал лапы к груди, словно баюкая нечто бесценное, перед самой смертью в иллюзиях Святилища он все-таки повстречал погибшего сына.

Разумеется, его семейная драма трогала меня меньше всего. Куда сильнее самой туши меня привлекала одна конкретная вещь.

— Священный доспех... В любое другое время я бы прошел мимо.

Раз уж мы с Румпардом на ножах, при прежнем раскладе я бы просто снял эту броню и переправил Седрику. Добавив ее к своим латным рукавицам и поножам, тот собрал бы полный комплект изначальных святых реликвий, воссоединил расколотое божество и обрел поистине сокрушительную мощь.

Ведь кому принадлежит священный доспех, тому принадлежит и корона этих земель. Пусть столичный замок превратился в ледяной склеп, военная мощь королевства не ограничивалась здешним гарнизоном. Страна все еще представляла собой грозную силу, и подчини мы этот престол, Карпе получило бы неоценимого союзника.

Однако...

— Ни к чему такие сложности.

Я выпростал священный доспех из промерзшей драконьей плоти. Человеческое тело прежнего носителя все равно давным-давно разорвало в клочья, когда ящер вернул себе первозданный облик.

— Раз ящер сумел облачиться в священный доспех, значит, на то была воля божества... Причем реликвия даже не осквернилась. Минутная прихоть?

Или крылатая тварь чем-то приглянулась небожителю? Случай из ряда вон выходящий, но вполне вероятный. Божественные причуды человеческому уму непостижимы. Впрочем, плевать.

— Даже нацепи я эту броню на себя, пробудить ее силу все равно не выйдет.

Потому что она освящена чужим богом. Служителю Меча не совладать с реликвией Копья, а копейщику — со Щитом. Чужое благословение попросту не откликнется.

Дзинь. Лязг.

Облачившись в латы, я попробовал влить в них серебристую божественную силу, но металл остался глух и холоден. Пока что все шло в точности так, как я и рассчитывал.

Но ведь Каллиус бросил мне напоследок: терпи. Отбрось великое. А главное...

— Делай то, что в твоих силах.

Иными словами:

— Делай то, что подвластно лишь тебе одному.

Суть сводилась именно к этому. И тут мысли сами собой вернулись к феномену, над природой которого я ломал голову все последнее время. Сплав святости, демонической скверны и драконьей мощи.

Остаток. Что же это за субстанция?

Явление, которого я никогда не прописывал в лоре игры и даже в мыслях не держал. Уникальное начало, пробудить которое во всем мире способен лишь я один. Непримиримые стихии, яростно отторгающие друг друга, но каким-то чудом слитые воедино. Что, если при должном обращении этот ключ подойдет к реликвиям любых богов?

— То, что подвластно лишь мне...

Быть может, Каллиус намекал именно на это? Отбросив последние сомнения, я перешел от теории к практике.

Вжух.

Над ладонями взметнулась сизая дымка. Пробудился Остаток. Вязкое марево принялось медленно впитываться в пластины священного доспеха, перекрашивая ослепительно белую сталь в глухой пепельный оттенок.

Видя, с какой жадностью броня принимает мой цвет — словно только этого и дожидалась, — я ощутил пьянящий восторг. А следом содрогнулось и само мироздание, безмолвно подтверждая мою правоту.

Грохот!

— Похоже, в яблочко.

И в тот же миг — Треск! — небосвод над головой раскололся надвое. Будто в вышине распахнулось чудовищное око. На плечи обрушилась такая гнетущая тяжесть, словно сам небожитель разомкнул веки и пригвоздил меня взглядом к земле. Небо и твердь заходили ходуном, возмущенные тем, что смертный осмелился преступить запретную черту.

【Я забираю это обратно.】

— ...!!

С небес хлынул ослепительно белый свет. Божественная мощь обрушилась на руины ревущим водопадом. И одновременно с этим крупицы первозданной белизны, еще теплившиеся внутри надетых на меня лат, потянулись наружу и унеслись ввысь по световому столпу.

Дыхание перехватило от чудовищного давления. Когда сияющий поток наконец иссяк, я согнулся в три погибели, судорожно хватая ртом морозный воздух.

Прогневался ли бог? Или то был возглас изумления? Не знаю. Да и знать не желаю. Плевать мне на их мотивы. Я просто... просто чувствую.

— Теперь... кажется, до меня начинает доходить. Зачем я вообще здесь оказался.

Пш-ш.

Чужие замыслы мне неведомы. Зато теперь перед глазами куда яснее проступил мой собственный путь.

С глухим рокотом небесная брешь сомкнулась. В груди тут же разлилась странная пустота. Инстинкты не обманывали: я лишился незримой длани, которая все это время вела меня за руку и оберегала от гибели.

Зато сегодня я по-настоящему перешагнул через прежний предел. Подобно птенцу, раскрошившему тесную скорлупу, я вырвался за рамки предписанных миром правил.

— Ножны...

Вложишь меч — примут форму клинка. Вложишь копье — обратятся футляром для древка. Универсальные ножны, способные вместить в себя любую суть.

Скорее всего, я свернул на дорожку, бесконечно далекую от той, что мне уготовили кукловоды. Но именно поэтому для меня нет выбора лучше.

И в это самое мгновение...

Шу-у-у-ух!

Во всех концах света небеса прорезали ослепительные лучи. На востоке, на западе, на юге и севере — нет, буквально повсюду, вплоть до самых дальних рубежей континента, с вышины хлынули такие же каскады божественной благодати. Бесчисленные столпы света всевозможных оттенков — ровно по числу правящих этим миром небожителей — копьями вонзились в землю.

И я все понял без слов. Понял даже без системного окна статуса, которое отныне навсегда пропало из виду.

— Уровень сложности только что пробил потолок.

То сияли лучи божественных откровений. И каждое пророчество, в едином порыве ниспосланное пантеоном в мир смертных, гласило одно: убейте его. В этом моя интуиция не сомневалась ни на грош.

Тук.

Величественный стяг Империи. Золотой престол, увенчанный гербом Священного Копья и испещренный письменами божественного шепота. И восседающий на нем владыка.

Мордред славного Лактуса.

Голос императора гулко разнесся под сводами зала:

— Свыше сошло откровение.

Тук!

В такт каждому его слову гвардейцы глухо били подтоками копий о мраморный пол.

— Мы сотрем в порошок Карпе, пригревшее на груди серого отступника, и выжжем эту нечистоту дотла.

Клац. Клац. Клац.

По ту сторону распахнутых врат тронного зала сотни выстроившихся в безупречные шеренги отборных латников в едином порыве ударили древками о каменные плиты. По велению своего монарха... Нет — внемля зову самого Лактуса.

Окинув взглядом войско, Мордред медленно повернул голову и устремил тяжелый взор на горизонт. Туда, где раскинулись земли Карпе. В край, где Копье вкусило горечь унижения и где ныне затаился богохульник.

— Все свершится по воле Копья.

Острие имперского удара неизбежно должно было обратиться туда. Небожители жаждали пепла Карпе и полного искоренения взращенной там ереси. А раз такова прихоть высших сил, Империи остается лишь претворить ее в жизнь.

— Да свершится воля Божья.

Топ-топ-топ. Бах!

Едва не сорвав дверь с петель, взмыленная Эстер с порога набросилась на невозмутимо прихлебывавшую чай Джунис:

— Это еще что сейчас было за откровение?!

— А я почем знаю? Этот серый... речь ведь явно о нашем знакомце, да? С чего вдруг богов прорвало на пророчества, и что он там опять учудил, раз нам велено принести его голову?

В мир явился серый отступник, завладевший мечом и доспехом. Преступивший запрет есть воплощение искаженной скверны, посему вырвите гнилой росток с корнем и очистите землю от нечистоты.

Двояко истолковать этот призыв было невозможно. Серый отступник при мече и в броне. Девушки понятия не имели, о каких латах и каком именно святотатстве толкуют небеса, но при одном лишь слове «серый» перед глазами тут же всплывало лицо Каллиуса. Тем более что под громогласный хор божественных голосов в их сознании на миг отпечатался до боли знакомый силуэт.

— Мне и самой интересно, что он там натворил. Вот только...

Главное — он дышал. Одинокая фигура в пепельно-серых священных латах, застывшая посреди бескрайних снегов, в том видении казалась пугающе величественной.

— Жив, курилка. Раз уж умудрился довести до белого каления целый пантеон. Я ведь с самого начала говорила, что он не от мира сего.

От мысли, что он уцелел, отлегло от сердца. Однако переводить дух было некогда — надвигалась буря.

— Над Карпе сгущаются тучи.

Утешало лишь одно: на само королевство небесный луч не упал. Пусть против Каллиуса ополчились едва ли не все вышние силы, нашлись среди них и те, кто предпочел отмолчаться или занять место в зрительном зале. Бог Щита сохранил безмолвие, а Вальтерус, по всей видимости, решил сперва понаблюдать со стороны — не исключено, что по старой памяти к своему непутевому паладину. Впрочем, нейтралитет этих двоих погоды не делал.

Прямое откровение развязывало правителям руки, даруя железный повод для священного похода. Каждая держава континента, стоящая на божественном фундаменте, вняла небесному призыву. А значит, отныне и Карпе, и сам Каллиус превратились в мишень номер один для всего цивилизованного мира.

— Называется, приехала отсидеться в тихой гавани, а в итоге собственными ногами пришла в братскую могилу. Вот же дерьмо.

В непроглядно-черном чертоге вздрогнула и разомкнула веки мертвенно-бледная женщина. По ее плечам струились длинные волнистые локоны, черные, точно сама бездна.

— Ненавистные боги всполошились все до единого.

У подножия ее трона с глухим рычанием зашевелились мириады порождений скверны.

— Отыщите серого отступника. Прежде, чем до него доберутся цепные псы небожителей. Он нужен нам живым.

Ибо он — не кто иной, как последняя надежда самой скверны.