На Румпард опустилась лютая зима.

Бесконечный, ослепительно чистый снег слой за слоем укрывал разрушенный замок. Сугробы хоронили под собой окровавленные тела, превращая недавнее поле боя в безмолвную снежную пустошь.

Зима пришла не вовремя.

Внезапно грянувшие морозы повергли жителей Румпарда в тревожную дрожь. Королевский замок нещадно терзали вьюги, точно на него пало проклятие, а из-за стен день за днем доносились жуткие человеческие стоны.

С тех пор как твердыню Румпарда сковало льдом, минуло три дня.

Уже целых три дня.

В самом сердце бурана, куда никто не решался сунуться очертя голову, тяжело дышала женщина, из последних сил борясь со стихией.

— Ху-у-у...

Лютый холод, казалось, выжигал легкие добела. С каждым вдохом внутри все каменело от стужи, а с каждым выдохом губы и ноздри схватывало коркой льда.

— К-кто-нибудь... спасите...

Она в отчаянии отворачивалась от заживо погребенных под снегом солдат, которые бились в предсмертной агонии, не в силах даже пошевелиться. Ее рыжие волосы заиндевели и смерзлись в сосульки, однако теплившаяся в теле святая мощь по-прежнему несла в себе природу меча.

Благословение Вальтеруса.

Это была паладин, сопровождавшая Каллиуса, — Хелена из семьи Боливиан.

Гр-р-ра-а-а-а!

От громового раската по телу пробежала крупная дрожь. Чудовищный зверь взревел вновь.

— ...Н-нет.

Хелена обхватила себя руками, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Съежившись и вцепившись пальцами в плечи, она в конце концов зажала ладонями уши, лишь бы не слышать последовавших за ревом кошмарных звуков.

До нее доносились призрачные стенания. Леденящий душу вой прорывался сквозь свист метели и пронизывающий ветер, безжалостно впиваясь в сознание. Сама того не заметив, она вдруг ощутила себя совсем маленькой девочкой. На глаза навернулись слезы, и она инстинктивно забилась под кровать, крепко прижимая ладони к голове.

Рычание тварей.

Крики умирающих.

Пылающее поместье.

Проклятия горожан.

Давно похороненные в памяти картины всплывали одна за другой.

— Нет... Каллиус.

Детские губы прошептали имя того, кто сотворил эту вечную зиму. Неужели он все еще бьется с драконом? Ведает ли, что порожденная им стужа обращает в лед все живое?

Ей оставалось только молиться. Чтобы он как можно скорее сразил чудовище. И чтобы эта проклятая зима наконец отступила.

Снежное поле сияло белизной, однако сам мир тонул во мраке. Белые хлопья, кружащие в темноте, не способны разогнать ночь.

Ступив на заснеженную равнину со сложенными крыльями, огненный дракон хищно прищурился.

Он — воплощение пламени. Столь жалкий мороз был ему нипочем.

Вот только минуло уже трое суток.

Дракон бессчетное число раз выжигал все вокруг огненным дыханием, но то приносило лишь минутное облегчение — зима и не думала сдаваться. Проклятый ублюдок как сквозь землю провалился и больше не показывался, а бесконечная вьюга мало-помалу сеяла в душе липкий страх. Стужа пробирала до самых костей, могучее тело ломило, и в разуме то и дело рисовались самые мрачные картины.

Однако сильнее всего его страшила вовсе не вечная мерзлота.

[Вы... выжившие из ума старики!] — в ярости взревел ящер, обращаясь к тем, кто раз за разом отмахивался от него. — [Этот ублюдок убил моего сына!! С какой стати я должен бездействовать?!]

— Бессмертная скверна сгинула.

— Он тот, кому под силу искоренить скверну.

— Сейчас нужно думать о великом замысле, а не сводить личные счеты.

— Неужели ты не разумеешь, Эрвиве? Вполне закономерно, что скверна, порожденная вами с помощью пешек, именуемых людьми, в итоге нашла свой конец.

[Будь вы прокляты, старейшины Икаруса! Запели бы вы так же, сдохни ваши собственные сыновья?!]

Но приговор оставался непреклонным:

— Мы не даем согласия на твое вмешательство.

Куа-а-а-а-а-а!

Дракон судорожно выдохнул поток пламени, испепеляя обступившие его фантомы. Но это спасло лишь на миг. Призрачные фигуры сородичей возникли вновь, продолжая терзать разум. Он бросался на них, пытался не замечать, и этот кошмар раз за разом повторялся по кругу.

Время не стояло на месте, а перед мысленным взором неотступно мелькали тени прошлого. Ящер проваливался в собственные воспоминания.

Обрывки памяти о том, каким совсем еще крохой был его сын.

Как он проклюнулся из яйца.

Как грыз скорлупу и неуклюже ползал по гнезду.

Как вышел на первую охоту.

Как впервые сумел подняться на крыло.

Как незаметно окреп и рассекал бескрайние небеса бок о бок с отцом.

Эти картины хлынули неудержимой лавиной.

[А-ах... мальчик мой.]

Дракон и сам не заметил, как по чешуе покатились слезы, тут же застывая ледяными каплями.

[Сын! Сынок!]

Внезапно его взор прояснился. Малыш стоял прямо перед ним. Точно такой же, каким остался в заветных воспоминаниях, — совсем крохотный, беззащитный детеныш.

Эрвиве бережно прижал его к себе.

[Теперь все хорошо...]

Посреди свирепой бури огненный дракон свернулся кольцом и смежил веки. И поверх него белым саваном легла зима.

— Черт бы его побрал.

Каллиус с самого начала держал ухо востро. Неуправляемый меч — клинок, жаждущий пожрать собственного владельца, — всегда таит в себе смертельную угрозу. Так было с Безумным Драконом, но тогда он подготовился заранее; так было и со Скорбью, но ее нрав удалось укротить.

Однако одну деталь он все же упустил из виду. Святилище.

«Оно мне не подчиняется».

Святилище — это воплощенное пространство разума. Опираясь на мощь мечника, оно заимствует внутреннюю суть самого клинка. Вот только Каллиус кое-чего не учел. Разве мог внутренний мир Скорби оказаться простым и упорядоченным? Ведь это оружие выковали, сплавив воедино более сотни рыцарских душ.

Выпустив наружу ментальный слепок, представлявший собой первозданный хаос, Каллиус столкнулся не просто с потерей контроля — искаженной оказалась сама природа этого пространства.

— Скорее уж проклятые угодья, чем святилище.

Поначалу снаряжение кое-как защищало его от мороза. Но минуло уже трое суток, и теперь не спасало даже оно.

Пробирающая до нутра стужа не была обычным холодом — в ней гнездилась чуждая воля, бесцеремонно вторгающаяся прямо в сердце. Слух то и дело резали навязчивые шепоты, а перед глазами плыли жуткие видения. Оживали воспоминания, погребенные на самом дне души. Каждая падающая снежинка несла в себе отголоски памяти и страданий всех, кто оказался в этой ледяной ловушке.

— Бесполезный ублюдок.

От этого голоса сердце Каллиуса болезненно сжалось.

— Ты даже простой меч удержать не в состоянии. И еще смеешь называть себя сыном рода Зерван!

— Никчемное отродье. Позору семьи должен быть предел! Как тебя только земля носит?

— Так ты все еще не подох.

Слова, брошенные точно метательные ножи, и взгляд, что был студенее любой вьюги, пронзали насквозь.

«Былое...»

До боли знакомый голос. Эльвертон.

— Знай я, чем все обернется, ни за что не дал бы тебе жизнь. Лучше бы моим первенцем родился твой младший брат!

— Попробуй стать хотя бы вполовину таким же достойным, как он. Неужели в тебе нет ни капли стыда?

Хлесь!

— Ты поднял руку на дочь виконта Риванга? Окончательно выжил из ума?!

— Все люди Севера принадлежат мне! Как такое ничтожество, как ты, посмело тронуть мое достояние?! Стража, немедленно под замок его! Не давать ни крошки хлеба, ни капли воды впредь до моего дозволения!

Лицо горело от пощечины.

Запертый в спальне северного замка Каллиус дотронулся до распухшей щеки, затем поднялся с пола и подошел к окну. Когда он увидел свое отражение в темном стекле, из глаз брызнули слезы. Однако очень скоро влажный взгляд подернулся равнодушной пеленой, словно все чувства разом выгорели дотла.

— Вот, значит, как.

Дзинь!

Стекло разлетелось вдребезги. Северная комната мгновенно растворилась, уступив место кромешной тьме. Следом во мраке мелькнуло что-то черное, и выплывшая из пустоты фотография заставила его содрогнуться.

— Господи боже...

— Как же мне теперь жить, раз ты ушла так рано...

— Говорят, руки на себя наложила? Да с чего вдруг?

— Откуда ж мне знать.

Родные в черных траурных одеждах. Приглушенный гул голосов и перешептывания за спиной. Портрет в траурной рамке, с которого смотрела девушка с ясной, невинной улыбкой.

Похороны.

— ...!!

Сердце бешено заколотилось. Пространство вокруг резко, точно лопнувшая от натяжения тетива, вывернулось наизнанку.

Крыша офисного здания.

Девушка подошла к скамейке, широко раскинув руки, словно ловила ладонями весеннее солнце, и весело спросила:

— Автор! Из-за кого вы тут киснете на этот раз?

Глядя на ее сияющее лицо, я с улыбкой назвал имя.

Каллиус. Герой, к которому мы оба питали слабость — и которого игроки наверняка возненавидят. Заноза в заднице, вечно сующая всюду свой нос, ломающая чужие планы и создающая проблемы на ровном месте. Образ, сотканный из любви и ненависти.

— Каллиус фон Зерван! Да? Угадала же? Мне он тоже по душе!

— Характер у него, конечно, не сахар, зато в финале он переосмысливает свою жизнь. Становится истинным аристократом, способным пожертвовать собой ради великой цели, и принимает смерть... По-моему, это безумно красиво. Ой, а еще мне очень понравился его младший брат! Но что опять не так с Каллиусом?

Она без умолку щебетала, и под этот звонкий голосок я невольно расплывался в улыбке.

— А-а, переживаете, что он слишком слабый? Ну, тут не поспоришь. Но разве не в этом вся прелесть? Дохляк, который от одного щелчка развалится, а гонору как у короля — такой ведь бесит вдвойне, правда?!

И тут она попала в точку. Пока я кивал в ответ и поддерживал беззаботную болтовню, обеденный перерыв незаметно подошел к концу. Такие редкие посиделки с ней были для меня единственной отдушиной. Но и сегодняшняя короткая радость подошла к концу.

— До завтра!

Я с грустью проводил ее взглядом — а в следующий миг ее фигура шагнула за парапет и рухнула с крыши.

Хруст!

Тело с неестественно вывернутой шеей подскочило от удара об асфальт и вдруг двинулось прямо на меня.

— Почему ты меня не остановил? Ты же видел, как я умираю.

Залитая кровью девушка подходила все ближе, а я не мог выдавить ни слова. Пытался разомкнуть губы, но горло словно сдавило стальными тисками — наружу не вырывалось даже хрипа.

— Ты знал, что я умру.

Я в ужасе мотаю головой. Нет, это неправда! Но глядя на кровавые слезы, струящиеся по ее мертвенно-бледным щекам, я мог лишь беззвучно кричать.

— Это ты меня убил.

Зубы выбивали чечетку, руки и ноги деревенели от лютого холода. Он продолжал исступленно мотать головой, пока сжавшееся в комок тело медленно обрастало ледяной коркой.

— Если бы не ты, я была бы жива.

Она сверху вниз уставилась на его промерзшую фигуру. Уголки ее губ вдруг с треском расползлись до самых ушей. Роняя на снег багровые капли, мертвец шагнул вплотную.

И в тот самый миг, когда скрюченные пальцы уже готовы были коснуться плеча...

[Жалкий червь. Довольно.]

— ...?

Призрак осекся. Тянувшаяся к жертве рука застыла в воздухе, и девушка в недоумении подняла взгляд. Рядом с вмерзшим в лед человеком возвышался кто-то еще.

[Вставай. Сию же секунду.]

От одного властного слова ледяной панцирь пошел трещинами и с грохотом разлетелся на осколки.

— Ты кто такой?

[Я не снисхожу до бесед с букашками. Не смей разевать пасть в моем присутствии, жалкая нежить, иначе я оторву тебе руки и ноги.]

Подле освобожденного из ледяных оков тела стоял истинный вельможа до мозга костей. Безупречная осанка и горделиво вскинутый подбородок излучали абсолютную уверенность, а сквозившее в каждой черте лица надменное величие могло заставить преклонить колени кого угодно.

Холодные глаза и кривящиеся в презрительной усмешке губы человека, считавшего всех вокруг грязью под ногами, обратились к спасенному:

[Поднимайся, червь. Я уступил тебе свое тело не для того, чтобы ты расклеился от подобной чепухи.]

Это был Каллиус фон Зерван.

[Что за убогое, жалкое подобие силы воли.]

От этого едкого упрека лицо невольно скривилось.