Старое здание больницы «Пэкче». Кафе.

Эмит Шопенгауэр был счастлив.

Не только потому, что пил безумно вкусный кофе. Самая любимая женщина на свете — его жена — прямо сейчас приближалась к нему.

— Послушай, зараза. Я уже не могу не спросить: сколько раз ты вообще регрессировал?

Даже голос старика сам собой подхватил весёлый ритм.

Откровенно говоря, вся эта ситуация казалась Шопенгауэру сном.

Он только что исполнил один из главных пунктов собственного списка желаний. Как тут не радоваться?

— Сложно сказать. Циклов, которые я прокрутил сам, примерно две тысячи. А если считать вообще всё — спокойно перевалит за три тысячи.

— О.

Голос Шопенгауэра всё ещё плыл под мелодию счастливого марша.

— К моменту, когда я сдох окончательно, у меня тоже явно было больше тысячи. Хотя плотность времени у нас, похоже, различалась.

— Да.

— Сколько ты жил за цикл?

— М-м.

— Точной цифры не надо. Я бы предположил… лет по пять?

— Разница не настолько большая. Около двадцати.

Старик замер.

— Двадцати?

— Да.

— …

Его взгляд медленно пополз в сторону.

За противоположным столиком остывший кофе с молоком пил человек, которого от первого лица можно было назвать Гробовщиком, а от лица всеведущего автора — Ко Ёилем.

— Хм-м…

Шопенгауэр поставил чашку.

По затылку что-то потекло.

Холодный пот — жидкость, которую тело Homo sapiens особенно охотно выделяет, когда осознаёт: всё очень плохо.

— Забавная шутка. Если принять твои цифры всерьёз, получится три тысячи циклов умножить на двадцать лет. Хо-хо. То есть около шестидесяти тысяч лет.

— Не настолько. Бывали отпускные циклы. И последние примерно тысячу мир довольно быстро погибал. Мне около пятидесяти тысяч.

— Хм.

Холодный пот не прекращался.

— Кстати, старик.

— Д-да?

— Между людьми существует этикет. Сам Конфуций, которого вы так любили, об этом говорил.

— Верно.

— Основа приличий — уважать тех, кто прошёл путь раньше тебя. В Восточной Азии это уважение проще всего выражают вежливой речью.

— …И?

— Сколько вам лет, господин Шопенгауэр?

— …

Тук.

Ко Ёиль поставил фарфоровую чашку и мило улыбнулся.

— Эмит Шопенгауэр.

— Чего?

— Голос. Не повышай голос.

— …

— Даже если считать очень грубо, я старше тебя минимум на пятьдесят тысяч лет.

— …

— Ну что? Кто теперь сопляк?

У Шопенгауэра потемнело в глазах.

Сон превратился в кошмар.

* * *

— Мечом правильно работаем!

— А-а!

— Инструктор многого от курсанта не требует. Всего лишь правильно взмахнуть клинком. Только это. Вы вроде бы мечник, курсант? Мои ожидания чрезмерны?

— Никак нет!

— Траектория сбилась. Сначала. И снова неверно. Ещё пять тысяч повторений.

— Да чтоб вас…

— Что-что? Из-за товарища, который бросил мир и удрал регрессировать, я один состарился и теперь плохо слышу. Говорите громче, чтобы мои старые уши разобрали.

— Ничего! А-а-а-а!

Прохожие, пересекая площадь, перешёптывались.

— Мам, а что те люди делают?

— Тс-с. Не смотри.

Июнь. Цивилизация ещё не умерла — только активно умирала.

На улицах Пусана всё ещё попадались обычные люди. И Шопенгауэру хотелось сдохнуть от стыда: стоять перед ними по пояс голым, обливаться потом и снова махать мечом.

Но вселенная любит равновесие.

— Эх. Ц-ц-ц. Мечник называется, а мечом владеть не умеет.

Чей-то ад был чьим-то праздником.

Инструктор Гробовщик смаковал каждую секунду собственного существования.

— Вот так. Вот так надо. Неужели сложно?

— Блядь, да! Сложно! Как мне догнать психа, который десятки тысяч лет только и делал, что махал мечом?!

Шопенгауэр сорвался. Пять минут назад подобная вспышка закончилась для него побоями, но терпение лопнуло.

Гробовщик лениво пожал плечами.

— Тогда не надо было десятки тысяч лет удирать в регрессию.

— …

— Знаете, зачем я учился мечу, старик? Всё ради далёкого будущего, когда вы вступите в Альянс регрессоров. Я собственным телом осваивал стратегию, чтобы вырастить вас в величайшего мечника. Только вера в вас и заставляла меня брать клинок. А теперь вам, видите ли, трудно? Эх. Вот и верь после этого людям. Не получается — что ж, сломаем меч и забудем.

— Ах ты… сука…

Шопенгауэр впал в отчаяние.

Спорить было бесполезно.

Право, сила, логика — его размазывали по всем направлениям. Контраргумента к «не надо было убегать в регрессию» просто не существовало.

— Дядька-а-а!

По площади застучали быстрые шаги. К ним бежала красноволосая девушка в перевёрнутой бейсболке — О Токсо. В обеих руках плескались бумажные стаканчики.

— Вот! Принесла кофеиновый бустер!

— О. Спасибо. Всё-таки кроме нашей Токсо у меня никого нет.

— Правда? Е-е-е!

Хлоп!

О Токсо подпрыгнула и дала Гробовщику пять.

С виду — невиннейшая девушка.

Шопенгауэр не обманывался.

За последние дни он на собственной шкуре понял: под этой чистой улыбкой скрывается безумие, ничуть не уступающее безумию Гробовщика.

— Вообще сейчас у дядьки почти нет близких членов Союза регрессоров, да? Чхон Ёхва и Тан Сорин по плану должен был спасать ты, а я успела раньше. Дядька, ты мной очень гордишься, но где-то глубоко внутри, наверное, чувствуешь себя так, словно тебя NTR-нули…

— Точно.

— Но не переживай! Я вообще не собираюсь отнимать кандидаток в твои героини! Наоборот, буду изо всех сил помогать спереди и сзади, чтобы теперь уже ты смог NTR-нуть их у меня!

— Вот же у тебя вкусы.

— Ухе-хе-хе.

— Ах-ха-ха!

Психи.

Из головы Шопенгауэра будто вытекло ещё что-то. Возможно, человечность. Возможно, душа.

Если слушать разговоры регрессора с одержимой, показатель SAN падал в реальном времени.

Старик пытался понять их.

И пришёл только к одному выводу: эти двое — человеческие запретные гримуары. Чем глубже читаешь, тем быстрее сходишь с ума.

— А долго ты ещё будешь гонять Но-Шо как дворовую собаку? Дед же вылетел в ранних циклах. Если хотим реально использовать его сейчас, придётся ещё сотни циклов вкладывать в тренировку.

— Ну и вложим.

Точно психи.

Рука Шопенгауэра с мечом задрожала.

Одна неделя уже принесла столько страданий. И теперь ему предлагают повторять это сотни циклов, по двадцать лет каждый?

Ад.

«Они не люди. Аномалии в человеческой коже. Только я, единственный регрессор, сохранивший человечность, способен их уничтожить».

— Хм? Курсант Шопенгауэр. Кончик меча совсем обмяк. Мне расценивать это как заявление, что сегодня вечером вы не хотите ужинать с госпожой Адель?

— ХОЧУ-У-У!

— В зависимости от вашей дисциплины инструктор может стать для вас хоть царём загробного мира, хоть Конфуцием. Каким курсантом вы хотите предстать перед госпожой Адель?

— К-каким?

— Жалким унтерменшем Но-Шо, который ленится на тренировке? Или образцовым юношей регрессии — настоящим уберменшем?

О Токсо, которая рядом втягивала бабл-ти через трубочку, вдруг нахмурилась. Трубочка задрожала.

— Мне внезапно стало так грустно. Получается, член семьи человека, которого я спасла, — унтерменш. Прямо руки опускаются. Боюсь, такими темпами я как писатель совершу страшный грех: запишу, что на свете был человек, который бросил товарищей и мир и три тысячи циклов подряд только и делал, что убегал в регрессию. А потом издам это в Германии…

Сволочи.

Глаза Шопенгауэра наполнились слезами.

* * *

В действительности слёзы были скорее нытьём.

По крайней мере, Гробовщик и О Токсо, которые собственными руками и кровью прокладывали маршруты прохождения, сочувствовать ему не собирались.

Причина, по которой двое всё же тратили время на дерьмовую игру «сделай из Мастера меча настоящего Мастера меча», была проста.

— Если строго, сила старика — не фехтование. Это [способность разрезать что угодно].

— Угу.

Совещание началось ночью.

Шопенгауэр после целого дня тренировок потерял сознание и валялся у их ног, а Гробовщик с Токсо уже обсуждали следующий цикл.

— Пока Но-Шо способен разрубать в основном физические объекты. Но если будет расти под твоим руководством…

— Потенциал способности позволяет однажды добраться даже до абстрактных понятий.

Они одновременно кивнули.

— Это же читерство полное?

— Да.

Именно поэтому Гробовщик до самого конца не отказывался от старого товарища.

— Даже без ауры Левиафана старик способен сражаться с аномалиями почти так, словно довёл ауру до абсолютного предела.

— Вау. Будь у меня такое, я бы каждый день трижды кланялась и говорила: «Госпожа Ко Ёри, спасибо за подарок». А Но-Шо ещё чем-то недоволен.

— Вот и я о том же.

— Кх-гх-р-р…

Иногда даже без сознания Шопенгауэр дёргался в судорогах.

Сочувствующих поблизости не было.

Больно — значит, Пробуждённый.

— Ха-а.

Когда старик наконец затих, Токсо вытянула ноги и посмотрела на ночное небо.

— Странно. Вот так сидеть и разговаривать с настоящим дядькой… реально как сон.

— …Правда?

— Угу. Для меня ты ведь был персонажем романа. Пророком из книги пророчеств. Конечно, ощущение совершенно другое.

Она сказала почти буднично:

— Ради вот такого момента сотни и тысячи «меня» и умерли.

— …

— А? Не надо чувствовать вину. Я сама этого хотела. Скорее мне неловко, что из-за слишком большого количества моих смертей пришлось заставлять тебя снова и снова жить по двадцать лет.

Токсо хихикнула.

— Знаешь, я вообще вместе с сестрой Еджи издалека подглядывала за дядькой нулевого цикла.

— Господи.

— У меня и так был адский график, свободного времени почти не оставалось. Но я не могла терпеть. Хотела увидеть: как выглядит человек, которого мои прошлые версии — и будущая я — собираются спасать, держа в руках руководство, написанное кровью?

Ночное небо вдохнуло её дыхание, стало чуть туманнее, и звёзды засияли мягче.

Древний секрет жизни.

Иногда мерцание звёзд и удары сердца находят общий ритм.

Токсо, похоже, нравилось это открытие.

— И что ты подумала, когда увидела?

— Что это не тот человек.

Она повернулась к Гробовщику. Красные глаза были слегка пьяны от звёзд.

— Я не хочу спасать того мужчину.

— …

— Мне не нужен Ко Ёиль, который забыл тысячи циклов и наконец вернулся к обычной человеческой жизни. Я хочу спасти человека, который прошёл через всё это время и не остановился.

Токсо провела пальцами по тыльной стороне его ладони.

Обычно Гробовщик не обращал внимания на подобные прикосновения.

Даже внутри Союза регрессоров детская ось Ли Хаюль — О Токсо — Сим Арён пользовалась особой свободой в вопросах телесного контакта с ним.

Романтический шанс у них уверенно пробивал ноль вниз.

Но теперь—

«Хм?»

Сердце Гробовщика ёкнуло.

«Подожди. Старая Токсо была авторшей-мусоркой, которая только и умела бросать сериалы. Но эта девушка передо мной своими руками сотворила чудо, сравнимое с чудом Ко Ёри и моим».

До сих пор он по инерции видел в ней всё ту же О Токсо — маленькую обжору из их компании.

А ведь резюме нынешней Токсо имело совершенно иной вес.

«Меньше чем за месяц она завербовала всех ключевых людей, включая Чхон Ёхва. Спасла госпожу Адель. С помощью Маркиза Меча усовершенствовала Удумбару. Через Чон Сангука организовала доставку средства, стирающего способности Пробуждённых, по всей Корее и миру».

Как это вообще похоже на прежнюю писательницу-мусорку?

Даже длинные волосы, с которыми нынешняя Токсо пришла в зал ожидания Пусанского вокзала, она отрезала лишь для того, чтобы Гробовщик увидел «ту О Токсо, которую знает».

То есть перед ним сидел монстр, который набрал опыт как раз в тех областях жизни, о которых сам Гробовщик почти ничего не знал.

— Я не хочу финала, где дядька бессмысленно теряет память и способности. Это будет уже другой человек, не тот, которого я хочу.

Трудно было понять, какие именно чувства растворились в красных глазах.

— Поэтому забудь заранее о попытках удрать от спасения или пожертвовать собой, как Но-Шо удрал в регрессию.

Пальцы, лежавшие на его руке, сжались чуть сильнее.

— Мне нужен нынешний дядька.

В этот миг—

«Погодите. Неужели я сейчас…»

В голове Гробовщика взвыла особая сирена, которую О Токсо за всю их общую историю ещё ни разу не включала.

«Она со мной флиртует? Токсо?!»

Прозвище: Гробовщик.

Настоящее имя: Ко Ёиль.

Опаснейший кризис всей его жизни.

***

Перевод выполнен командой «Дом Некроманта»

Телеграм (новости, анонсы, эксклюзивы): https://t.me/domnekromanta

Читать раньше всех на бусти: https://boosty.to/domnekromanta