Если бы кто-нибудь решил понаблюдать за распорядком Энкрида со стороны, то взвыл бы от скуки — настолько монотонными казались его дни.

Энкрид просыпался в предрассветных сумерках и сразу приступал к тренировкам. Физическая подготовка составляла основу его утренних занятий: он упражнялся с тяжёлыми снарядами из Тёмного золота и бил себя молотом по брюшным мышцам.

Так проходило его утро — на фоне глубокой синевы раннего неба.

Когда занималась заря, он плотно завтракал — мясом, густой похлёбкой — и брался за меч. Наступало время оттачивать базовые навыки. Бесконечная шлифовка основ затягивалась до самого полудня.

Любого стороннего зеваку подобная рутина повергла бы в оторопь и заставила лишиться дара речи.

Всё утро, изо дня в день, Энкрид отшлифовывал технику, не выходившую за рамки базового фехтования. И так каждый божий день.

Без поисков высоких смыслов, без лишних раздумий. Просто делал.

Глядя на него, солдаты тоже заражались этой одержимостью, и вскоре к утренним занятиям на плацу потянулись рядовые. Ярким примером стал копейщик Марко.

Само собой, для всего Ордена Безумцев — от сквайров до высших чинов — такие тренировки давно вошли в привычку.

— Упавшая Клемен, сегодня бьёмся до победного!

Стычки и спонтанные дуэли в их рядах были делом обыденным. Обыденным, потому что случались ежедневно.

Все бойцы с утра до вечера пахали на плацу бок о бок со своим командиром.

Такова была повседневная жизнь Ордена Безумцев.

Ближе к полудню Энкрид выходил на «охоту». Иными словами, начинал высматривать жертву для спарринга:

— Сегодня выбор пал на тебя. Пел, выходи.

— Я и вчера выходил.

— Разве?

Диалоги порой отличались в деталях, но суть оставалась прежней. И так, обмениваясь ударами и шлифуя технику, они рубились до самого заката. Этот цикл повторялся изо дня в день, без единого исключения.

Именно к такому выводу пришла Орелия, едва поспевая за чудовищным ритмом тренировок.

Поэтому неудивительно, что однажды на исходе дня, когда солнце уже клонилось к закату, она застыла как вкопанная, увидев Энкрида мирно лежащим прямо на траве.

— М-м?

Казалось, она стала свидетельницей того, как солнце взошло на западе. Орелия замерла, во все глаза разглядывая лежащего мечника:

«Он спит?»

Тот самый Энкрид? В самый разгар тренировок? Да на нём даже следов пота не видно!

«Даже не вспотел?..»

Неужели он и впрямь решил передохнуть? Но ведь Энкрид даже отдых вписывал в жёсткие рамки расписания.

«Без должного отдыха у тела не будет времени на восстановление», — говорил он, забираясь перед сном в деревянную бадью, и только это признавал за настоящий отдых.

«Истинная правда, брат мой!» — громыхал тогда «медведь-зверолюд», с довольной усмешкой кивая головой, пока сам же подвергал её пыткам, которые ласково именовал «тренировкой на гибкость».

«И вот это они называют отдыхом?»

В голове Орелии подобное никак не укладывалось. Но Энкрид каким-то непостижимым образом справлялся: он выверял ровно столько времени на передышку, чтобы не навредить телу, и ни секундой больше.

«Человек, живущий исключительно ради тренировок».

Мышление, в котором нет ничего, кроме клинка.

Безумец, чьи глаза видят лишь одну-единственную цель.

«Орден Безумцев…»

Это прозвище прицепилось к ним не на пустом месте. И ладно бы этот командир был один такой — нет же, его безумие, словно заразная хворь, расползалось среди всех вокруг!

Орелия не была обделена умом и быстро смекнула, что от неё требуется, чтобы выжить в этом месте:

«Придётся и мне пропитаться этим духом».

Тем более что этот дикий ритм уже незаметно въелся в её плоть и кровь.

— Вы, я погляжу, уже совсем освоились, — обронил большеглазый Крайс, который иногда тоже захаживал на утренние разминки.

«Умом-то я понимаю, но…»

Даже просто наблюдать за Энкридом было в диковинку. В теории рыцарь вполне способен выдержать подобные нагрузки, но видеть это изо дня в день собственными глазами — совсем другое дело.

«Решимость, сияющая чистой Волей…»

И решимость его, и сама Воля не были лишь мимолётной вспышкой. Это походило на ровное, негасимое пламя, которое не потушить никакими бурями.

И вот этот самый человек безмятежно растянулся на траве в углу тренировочной площадки. То был даже не плац, а клочок земли, который Крайс облагородил, заявив, что голая пыль и железки мозолят глаза. Иногда этот газон служил ложем под открытым небом, куда стаскивали потерявших сознание от истощения солдат, чтобы те пришли в себя.

«Может, разбудить его?»

Раз никто другой не обращает внимания, значит, лучше не лезть. Обычно она рассудила бы именно так.

Но изнурительные упражнения сузили её поле зрения, а вид Энкрида, беспечно дрыхнущего посреди бела дня, казался настолько нереальным, что Орелия сама не заметила, как протянула руку.

Запястья коснулось нечто скользкое и прохладное.

Орелия вздрогнула. Это была Руагарне.

— Ш-ш-ш, — амфибия приложила палец к губам.

Орелия отступила назад. Сделав всего два шага, она почувствовала, как поле зрения вновь раздалось вширь.

«Он не спит».

Остальные бойцы нарочито игнорировали Энкрида, занимаясь своими делами. Заметив немой вопрос в глазах девушки, Пел — сегодняшний спарринг-партнёр командира — бросил на ходу:

— На него порой находит. Не лезь. И не пытайся понять, лучше иди и работа-а-ай.

Вот и весь ответ. Пока Орелия хлопала глазами, Энкрид продолжал неподвижно лежать, погрузившись в глубокие раздумья.

Он не просто лежал в оцепенении. В эти минуты он просеивал сквозь сито разума всё то, что его тело повторяло изо дня в день.

***

Если говорить точнее, Энкрид созерцал непрерывные метаморфозы Воли, вихрившиеся внутри его собственного существа.

«Прямо и ровно».

Воля, повинуясь его намерению, кружилась и текла внутри тела. В унисон с ней ветвилась и мысль:

Если Воля вспыхивает пламенем — рождается стиль, разящий словно огонь. Если обращается ветром — клинок уподобляется урагану.

В чём же корень всего этого?

«Стремительная изменчивость».

Абсолютная текучесть, готовность обрести любую форму в любой миг.

«Что именно я изменяю и каким образом?»

Размышления о векторе развития. Вопрос, всплывший однажды утром, захватил его мысли на долгие дни. И в этом поиске у него было неоспоримое преимущество: разве не он выкарабкался с самого дна, проложив путь к нынешним вершинам?

Энкрид методично перебирал, разбирал на винтики и анализировал всё, что знал и умел.

В такие моменты он походил на дотошного и совершенно невозмутимого безумца. Из тех людей, кто при необходимости способен голыми руками сгребать комья земли, чтобы однажды возвести из них целую гору.

И этот скрупулёзный анализ наконец принёс плоды. За мгновение до того, как закатное марево окрасило небосклон, Энкрид рухнул на газон. Ему было плевать на промёрзшую землю, щедро источавшую зимнюю стужу. Мягкость травы тоже осталась незамеченной. Ему просто понадобился миг абсолютного покоя.

Смежив веки, он заглянул в себя. Разрывал слои, проникал в самую суть:

«Исконная природа».

Превращение в огонь или ветер — не более чем следствие, а не причина.

«Обрести тяжесть…»

Сначала выверенный, прямой выпад, который внезапно наливается сокрушительным весом.

«А затем…»

Молниеносный шквал, мягко обволакивающий врага. И всё это сопровождается способностью в любую секунду перечеркнуть предыдущую форму, обманув ожидания противника.

«Классический, Тяжёлый, Иллюзорный, Стремительный, Плавный».

Проводя дни за тренировками и оттачиванием мастерства, Энкрид вдруг понял, почему Лионесис Ониак разделил фехтование именно на эти пять форм. Он осознал то же самое, что некогда постиг легендарный мастер клинка:

«Пять видов трансформации Воли — вот где кроется фундамент».

Лионесис Ониак классифицировал фехтование, опираясь на свойства изменения Воли. Энкрид глубже погрузился в себя, раскладывая новые мысли по полочкам.

Чувствует ли рыбак, внезапно выудивший небывалую рыбину, нечто подобное?

«А ведь это чертовски весело».

Перед ним распахнулись новые горизонты, и восторг затопил его с головой. Всё тело от макушки до пят прошило колючей, будоражащей дрожью. Даже если в конце этого пути его ждала невыносимо мучительная смерть — плевать. Угрозы Лодочника, клинок убийцы, пробивший живот, — всё отошло на задний план и забылось начисто. Энкрид, как и всегда, без остатка растворился в дне сегодняшнем:

«До одури весело».

Можно было смело сказать, что он годами размахивал мечом только ради того, чтобы испытать это чувство.

— Действительно весело, — произнёс он вслух, открывая глаза.

Ему тут же ответили:

— Вот как?

Черноволосая красавица Эстер смотрела на него сверху вниз, стоя на фоне пылающего заката.

— Да, весело до одури.

— Я тоже так считаю.

Вопреки восторженным словам, лица обоих оставались совершенно спокойными. Никто из них не нуждался в том, чтобы выставлять внутренний экстаз напоказ, потому и мимика не дрогнула. Эстер тоже только что вернулась: изучая новое заклинание, она совершила открытие.

— Вы только посмотрите на эту парочку, — тихо протянула Орелия, наблюдавшая за ними со стороны.

Закат полыхал, ведьма протягивала руку, а мечник, ухватившись за неё, поднимался на ноги. Сцена казалась картиной кисти великого мастера. Недаром именитые художники и музыканты всё чаще черпали вдохновение в стенах Ордена Безумцев, слагая песни и рисуя полотна. Увидь эту сцену любой творец — его бы прошибло молнией озарения.

— Остынь. Чтобы вклиниться между ними, придётся перешагнуть через эльфийку и ведьму, — чинно предостерегла Руагарне.

Орелия тут же запротестовала:

— Я, конечно, признаю, что он мужчина видный и им можно восхищаться, но у меня и в мыслях такого не было. Я вообще-то уже помолвлена и обещала своё будущее другому!

Она смотрела на них двоих, и в груди сладко защемило. Возможно, дело было в словах Ингиса, сказанных перед самым её отъездом с Южного фронта:

— Орелия, возвращайся, чтобы услышать мой обет.

— О чём ты?

— Мой рыцарский обет принадлежит тебе.

Слова рыцаря, клянущегося сражаться ради своей леди. По сути — признание в любви. Признание, достойное истинного рыцаря. И Орелия была более чем счастлива.

Сэр Сайпрес не шутил, когда велел Энкриду не похищать сердце внучки. У неё с детских лет был рыцарь, неотступно следовавший за ней тенью.

— Его зовут Ингис.

Он влюбился в неё с первого взгляда ещё мальчишкой и хранил верность до сих пор. И Орелия отвечала ему взаимностью.

— Гляди-ка, а голосок-то потеплел, — рассмеялась Руагарне, надув щёки. Она тоже питала к Энкриду нежные чувства. Просто ей было довольно и этого — даже если их связь никогда не перерастёт во что-то большее и не встретит взаимности.

Их перешёптывания никто не расслышал.

— Но путь предстоит ещё долгий.

Слова поднявшегося Энкрида разнеслись над плацем. Тренировки замерли. Все взоры скрестились на нём. Редчайшее явление для бойцов, привыкших не замечать ничего, кроме собственной работы. Но на сей раз неподдельная искренность, прозвучавшая в голосе командира, приковала их внимание.

Роковой Рыцарь, сразивший демона и сокрушивший Балрога, заявляет, что его путь далёк от завершения — как тут не прислушаться?

Энкрид пришёл к выводу, что мастерство убийцы, пробившего ему живот, не ограничивалось одной лишь феноменальной скоростью смены свойств Воли.

А значит, до предела было ещё далеко. Дорога не кончалась.

«Это ещё не конец».

Впереди лежало неизведанное. И оттого было так весело! Сердце колотилось в предвкушении.

Фантом Лодочника, соткавшийся за спиной Эстер, ядовито прошептал:

— Впереди Стена, смертный.

Энкрид отмахнулся. Если он игнорировал эту тварь во снах, с чего бы обращать внимание на жалкие галлюцинации наяву?

Эстер, невозмутимо стоя рядом, произнесла:

— У Истины нет конца. Кем мы станем, достигнув её предела? Вознесение, о котором грезят демоны, — это обретение божественности. Вот чего они алчут.

Эстер хотелось спросить: как далеко он намерен зайти, шагая по этому пути? Впрочем, задай она этот вопрос вслух, ответ остался бы неизменным. И Энкрид не заставил себя ждать. Он ответил не на её мысленный вопрос, а продолжил собственную мысль. Логическое завершение фразы о долгом пути:

— Но это чертовски весело.

— И я с тобой согласна, — отозвалась Эстер.

Их короткий диалог бросил искру в сердца всех присутствующих.

— У-О-О-О! — истошно взревел солдат, который ещё секунду назад валялся на земле, проклиная отсутствие таланта, и вскочил на ноги.

— Точно! Так всё и было!

Рядовой Марко тоже вспомнил, ради чего он изначально взялся за копьё. Потому что это было весело.

Пел усмехнулся, а Дунбакел с умным видом закивала, словно соглашаясь с прописной истиной.

День не отличался от прочих, и всё же был совершенно иным.

Солнце село, и над плацем рассыпались звёзды. Зимний ветер обжигал холодом, но те, кто собрался на ристалище, больше не чувствовали стужи — в груди каждого полыхало собственное пламя.

— Ха!

Вечерняя тренировка в тот день прошла с небывалым размахом.

Эта атмосфера вернулась и к самому Энкриду. Жар и воодушевление; люди собирались вместе, не жалея ни сил, ни времени, чтобы учить и учиться друг у друга. Всё, что он видел и впитывал в Зауне, всё, что постигал на жизненном пути — всё это сейчас кипело и переплавлялось в едином котле тренировочного плаца.

«Здесь нужна чёткая система».

Они накопили достаточно теоретической базы. Энкрид вновь собрался с мыслями, систематизируя полученные озарения:

«Пять изменений Воли».

Всё, что произросло из них, легло в основу его нынешнего фехтования.

«Если заставлять новичков делать это с нуля — ни один не справится».

Но Энкрид знал, как выстроить лестницу из накопившегося опыта и шагать по ней ступень за ступенью. На следующий день он принялся упорядочивать эту дорогу.

— Видать, моё время махать мечом подошло к концу, — заявила Руагарне, целиком взяв эту работу на себя.

По призванию она была учёным, а не бойцом. По уровню мастерства её вполне можно было счесть младшим рыцарем, но на деле Руагарне получала куда больше удовольствия от исследований и систематизации знаний, чем от изнурительных физических тренировок. А уж если ей предстояло углубиться в изучение и упорядочивание плодов, взращённых мужчиной, которому она отдала сердце — лучшей участи было не сыскать.

— Я больше не возьму в руки оружие. Цель моей жизни — здесь.

Руагарне объявила о своей отставке. Впрочем, единственным слушателем был Энкрид.

— Как пожелаешь, — коротко кивнул он. Никто и не думал её осуждать.

Энкрид уважал чужую мечту, чьей бы она ни была. А уж для человека, ставшего ему настолько близким, в его сердце не нашлось бы ничего, кроме искренней поддержки.

— Велено обеспечить вас всем необходимым. Дошло до того, что предлагали выстроить для вас отдельное здание! Что вы такого наговорили командиру? — так через Крайса до неё дошла забота Энкрида.

Руагарне лишь рассмеялась, забавно раздув щёки:

— Не нужно. Хватит приличной комнаты, стола да письменных принадлежностей мне по руке.

Писать, вставив два пальца в кольцо специальной ручки, выводя буквы так же ловко, как бойцы орудуют мечами — было коньком амфибий. Особенности их анатомии не оставляли иного выбора.

Крайс выполнил её просьбу без лишних проволочек.

Так, в водовороте больших и малых хлопот, минуло пять дней с момента отбытия Аудина.

В этот день в гарнизон прибыло письмо.

— Сэр Рем, это вам.

Послание, доставленное ещё до рассвета солдатом, отвечавшим за сбор и сортировку почты.

Имя отправителя гласило: Аюль.