Разомкнуть губы стоило Терезе больших усилий, чем поднять валун больше неё самой.

Казалось, тяжеленный камень со всего маха влетел ей прямо в грудь. Или скорее кинжал пробил сердце насквозь? Ей даже почудилось, будто по рёбрам толчками струится горячая кровь. Опустить взгляд было страшно до одури. Не отрывая глаз от лица Папы, Тереза выдавила:

— Откуда?..

Ноа отбросил прежнюю добродушную улыбку. Лицо его стало непроницаемым, и он негромко спросил:

— А разве это имеет значение?

«Имею ли я вообще право здесь находиться?..»

— Об этом знаю только я. Даже сэр Овердир не ведает, — Ноа поднял чашку. Струйка пара поднялась над каймой, мягко окутав его лицо. — Это правда? Вы состояли в культе?

В последнее время недобитки сектантов наделали в Легионе немало бед. Тереза слышала разговоры: люди, клявшиеся, что порвали с прошлым и искупили вину, в один прекрасный день внезапно теряли рассудок и кидались на людей. Недавние облавы на остатки культа были тому подтверждением:

«Одно короткое заклятие — и безумие вспыхивает с новой силой, да так, что родных детей перестают узнавать…»

Эти слова сэра Овердира, обращённые к Аудину, она слышала сама. Не исключено, что с ней может произойти то же самое. Подозрения Святейшего были более чем обоснованны.

— Мне нужен ответ.

Папа не повышал голоса, не менял осанки и неторопливо пил чай, но в его негромких словах сквозило ощутимое, непоколебимое давление. Тереза почувствовала, как деревенеют руки и ноги.

«Что сказать?..»

Солгать, что это неправда? А можно ли? Ведь служба в культе — чистая правда.

Она не просто провела там пару дней: она прошла через ад, повидала всякое и обнажала ради них оружие. Прошлое не перечеркнуть.

Взгляд Терезы расфокусировался. Глаза её смотрели не на сидящего напротив Папу, а в далёкие, кровавые годы.

Воспоминания, которые хотелось выжечь из памяти, вновь раздирали голову раскалённым железом. В висках пульсировал жар.

«За дверью двое телохранителей…»

Папа оставил охрану снаружи и остался с ней наедине. Протяни она руку — и он не сумел бы оказать даже подобия сопротивления.

Выучка, намертво вбитая жестокой муштрой ордена, сама подсказала выход из западни: захватить Папу в заложники или убить его на месте, посеяв панику в замке. Варианта было два.

Вот только ни один из них она выбирать не стала.

— Всё верно. Вы действительно состояли в культе, — произнёс Ноа.

Тереза опустила голову. На тыльной стороне её широких ладоней вздулись жилы. Тело напряглось. Не поднимая взгляда, она разомкнула губы:

— Мне…

Ноа терпеливо ждал продолжения, не перебивая.

— Мне нельзя здесь находиться.

Папа не давил и не требовал оправданий. Несмотря на горы дел, он пришёл сюда ради одного:

— Почему? — спросил он.

— Что?.. — Тереза вскинула голову.

— Почему вам нельзя здесь находиться?

Веки девушки мелко задрожали.

Разве он пришёл не для того, чтобы уличить её в прошлых грехах и призвать к ответу?!

— Ответьте мне.

Папа держал спину прямо. Положив ладони на колени, он спокойно смотрел на великаншу. Пусть от неё невольно исходил давящий боевой напор, поза Ноа не дрогнула ни на йоту.

— Я… не знаю своих родителей.

— В этом мы похожи.

Святейший тоже был сиротой. Кровавый меч войны десятилетиями терзал континент, оставив после себя бесчисленное множество сирот.

— И я была в культе.

— Да, я слышал.

«И что с того?» — словно читалось на лице Папы. Тереза растерянно склонила голову набок:

— Вы… не собираетесь меня судить?

И лишь тогда лицо Ноа озарила мягкая, светлая улыбка:

— Я? Судить вас? Полноте.

Сохраняя тёплый взгляд, Папа продолжил:

— Я ношу сан Святейшего, но не способен явить даже крупицы Божественной силы.

Мышцы Терезы всё ещё оставались скованы напряжением, но боевая готовность отпустила её.

— Если вас спросят, кто вы такая — что вы ответите теперь?

На сей раз Тереза не колебалась ни мгновения:

— Тереза из Бордергарда. Тереза из Ордена Безумцев.

Ученица Аудина — «медведя-зверолюда» — и рыцарь под началом Энкрида. Этот ответ пустил глубокие корни в самом её естестве.

— «Желающий любить других да полюбит сперва себя самого. Ибо тот, кто беспощаден к себе, не сможет быть снисходителен к другим», — процитировал Ноа строку из священного писания и добавил ещё пару слов от себя.

Слушая его негромкий голос, Тереза почувствовала, как отпускает тревога. Напряжённые мышцы обмякли.

Слова полились сами собой: она вывалила наружу всё, что тяготило душу. Все грехи былых дней.

Пусть её принуждали силой и страхом, творили зло её собственные руки. Она поведала и о боли, терзавшей её изнутри. К счастью, беспомощных и невинных она не убивала — напротив, изо всех сил пыталась спасти. Но грех молчаливого согласия никуда не делся.

Ноа слушал её не перебивая. Искреннее покаяние, признание вины и мольба о прощении.

Исповедь. Первая исповедь в её жизни.

Пока Тереза говорила, по щекам скатилось несколько крупных слёз, но Папа сделал вид, будто ничего не заметил.

Тереза тоже не стала утирать щёки. Долгая повесть подошла к концу — исповедь о нелёгкой судьбе одной полукровки-гигантки.

— Господь взирает на нас… — промолвил Ноа.

Повисло молчание, после которого Тереза не удержалась от вопроса:

— Вам… не было страшно оставаться со мной наедине?

— А чего мне бояться?

— Я ведь полукровка-гигантка. Да ещё и бывшая сектантка.

Среди великанов встречаются смышлёные, но терпеливых не сыскать днём с огнём — известная истина. Терпение и порода гигантов лежали на противоположных чашах весов.

В Бордергарде её давно никто не боялся, но за пределами крепости настороженные взгляды чужаков были привычным делом. На Южном фронте священный распев сгладил углы, но стоило войне утихнуть, как вокруг вновь возникла невидимая стена отчуждения.

— А ещё вы — рыцарь под началом сэра Энкрида и сестра во служении Богу Войны, — спокойно сказал Ноа.

Энкрид был его другом. А если доверял Энкрид — доверял и он сам. В душе Ноа не было места сомнениям. Он смотрел прямо и говорил от чистого сердца.

«Папа…»

Тот, кто во всём стремится рассудить по правде.

Бродя по городу, Тереза слышала пересуды о том, что упрямство Святейшего то и дело создаёт церкви немало хлопот:

«Он ни за что не бросит человека в беде…»

Укутает заботой. Его сердце преисполнено милосердия.

«Человек, не способный явить и искры Божественной силы, но зажигающий негасимый свет в сердцах каждого…»

В памяти внезапно всплыл образ командира, оставшегося в далёком Бордергарде. Между ними было поразительно много общего: оба шли вперёд, ведомые собственной верой, и укрывали собой тех, кто стоял рядом.

Вспомнился и день, когда она впервые доверила свою жизнь Энкриду:

«За себя отвечай сама», — бросил тогда командир в конце разговора, начавшегося с её готовности доказать свою силу мечом.

С тех пор утекло немало воды, но в какой-то момент Тереза погрязла в глухой ненависти к самой себе. И Ноа безошибочно нащупал эту язву.

— Сэр Аудин очень тревожился за вас, сестра моя, — добавил Папа.

Именно слова монаха привели Святейшего в эту комнату. Тереза благодарно кивнула. Пусть это была её первая исповедь, но, выплеснув наружу накопившуюся черноту, она ощутила небывалое облегчение.

«Я ведь ненавидела саму себя…»

Ненавидела своё происхождение, кровь гигантов в жилах, неукротимый инстинкт бойни и постыдное прошлое в культе.

Всё в себе вызывало омерзение. Она пыталась забыть, но память не отпускала, порождая лишь новую злобу. Прошлое вечно — его не разрубить мечом. А коли так, остаётся лишь одно: принять его и заключить в объятия.

— Полюби себя. Если искренне желаешь любить других.

От повторённых слов Ноа невидимый кинжал наконец покинул растерзанное сердце. На его место пришёл очаг, пылающий посреди лютой зимы.

Стоило переломить ход мыслей, как в теле отозвались глубинные перемены:

Дремавший доселе инстинкт гигантов, который она так долго и мучительно давила в себе, поднял голову. Прежде она панически боялась, что, пробудив его, окончательно утратит рассудок:

«Этого не случится».

Тот, кто обрёл веру в себя, больше не блуждает в потёмках.

— Взгляд ваш прояснился. Сможете теперь любить других?

— Да, — твёрдо отозвалась Тереза.

Она склонила голову в искренней благодарности. Ноа лишь тепло улыбнулся: он не искал выгоды. Аудин поведал ему о душевных метаниях соратницы, а Папа лишь выслушал её, обронив несколько простых слов.

Тереза расправила плечи, устремив взор в светлое будущее.

«Вернусь — и хорошенько намну бока Пелу, Рофорду и Вонючке!»

И ведь ни капли не шутила. Прежде ей казалось, будто священный распев и животный инстинкт гигантов несовместимы, но теперь всё встало на свои места: и то и другое было частью её самой.

***

«С сестрой всё будет в порядке…» — подумал Аудин, мерно шагая вперёд.

Сейчас было не время тревожиться о чужих заботах, но прогнать мысли монах не пытался.

Винтовая лестница вела глубоко под землю. Проход уходил в самую толщу скалы, факелов на сырых стенах не водилось, и путника встречал лишь непроглядный, вязкий мрак.

Единственным источником света служил факел в его собственной руке. Опираясь на пляшущее пламя, монах спускался ступень за ступенью. Огонь едва разгонял темноту под ногами, но Аудин безошибочно читал ток воздуха кожей, так что тьма не мешала уверенной поступи.

— Тебе непременно нужно туда идти? — тревожился сэр Овердир перед самым уходом.

Место, куда держал путь Аудин, было сокрыто от чужих глаз: кроме Папы да его самого, о нём знали считаные единицы.

Называлась она Молельней Бездны.

Или, как говорили иначе — Молельней Без Солнца.

Впрочем, сам хозяин этого святилища предпочитал называть свою обитель тюрьмой.

Она пряталась глубоко под центральным собором священного города Легиона, в конце потайного подземного хода. Спускающаяся широкими дугами лестница походила на спуск в самое пекло преисподней.

«В прошлый раз дорога казалась такой же бесконечной?..»

Аудин, как боевой жрец, постигал методы закалки тела, а выдающийся природный талант позволял ему оттачивать боевые искусства с пугающей лёгкостью. Наставников хватало — от приёмного отца, Нищего Святого, до лучших мастеров церкви, — но Аудин всегда чувствовал нехватку чего-то большего. И именно здесь он однажды обрёл нового учителя.

«Приди ко мне…»

Зов, раз за разом отзывавшийся дрожью в Божественной силе, привёл его в эти недра.

Лучший способ сохранить тайну — свести число знающих к минимуму. Руководство Легиона поступило именно так: приставь сюда караул, и каждый поймёт, что под землёй прячут нечто из ряда вон выходящее. Поэтому тайный ход оставили без стражи, положившись на искусную маскировку. И когда Аудин спускался сюда впервые, никто не встал у него на пути.

«Приди ко мне…»

Тот же зов прозвучал вновь. На сей раз — прямо в глубине сознания.

В пору, когда он только-только познал Божественную силу и упивался её мощью, Аудин был свято уверен, что не поддастся ни единому соблазну. А если под землёй свил гнездо демон — он был полон решимости разорвать тварь голыми руками.

«На демона не похоже…»

Аудин положился на чутьё: в зове не чувствовалось злого умысла. Да и сам монах не поддавался хмелю собственных желаний.

На случай непредвиденных бед он подготовил пути отхода и лишь затем шагнул во тьму. Неведомый хозяин подземелья владел редким умением: пускал Божественную силу сквозь скальную породу, заставляя землю вибрировать, и передавал мысль строго избранной цели. Аудин сразу это раскусил.

«Кто он?..»

Прежде встречать людей со столь изощрённым контролем ему не доводилось. Любопытство смешалось с боевым азартом. Ведомый этим зовом, он и нашёл подземное святилище.

«Кто же там скрывается? Демон, затаившийся под собором Легиона? Одержимый злым духом безумец? Или чья-то божественная проделка, призванная испытать меня?..»

Спуск оставался мрачным и безмолвным. Ступени кончились, и в свете факела выросли каменные врата, вдвое превосходившие его собственное исполинское тело.

Стоило ладони коснуться камня, как острая, обжигающая боль пронзила пальцы и вихрем ворвалась в рассудок. Надавив плечом, монах распахнул створки, и хозяин Молельни приветствовал гостя:

— Ты пришёл.

Ни тени эмоций. Ни капли скрытого намерения. Голос источал лишь чистую, бесцветную волю.

— Давно мне не встречалось столь редкого дарования.

Перед ним стояло существо, сотканное из чистого света. Сияние было плотным, но не слепило глаза: силуэт с трудом удерживал очертания человека, руки и ноги его оплетали массивные цепи, намертво приковывая к единственному мечу.

Ни глаз, ни носа. Лишь сгусток овеществлённого света, едва напоминающий фигуру смертного. Ни губ, ни языка — незнакомец сотрясал сам воздух, передавая слова через вибрацию.

Поистине невероятное искусство.

— Что вы такое? — спросил тогда молодой Аудин.

— Я — Последний Рыцарь-хранитель Легиона, — последовал двоякий ответ. — А ещё — дурак, опьянённый Божественной силой.

В Молельне Бездны спал узник, порабощённый светом. Тот, кто упивался Божественной силой до тех пор, пока не впустил в собственную плоть саму частицу Бога. Тот, кто цеплялся за призрачную жизнь в глубинах земли лишь благодаря снисхождению свыше.

Единственным его желанием была смерть. И он терпеливо ждал того, кто сумеет оборвать эту нить.

***

Воспоминания растаяли лёгким дымом. Это была их вторая встреча.

— Ты вернулся, — раздался голос сияющей фигуры, обращённый к Аудину.

— Да.

— И, похоже, исполнить обет ты всё ещё не готов.

Это место было его святилищем. Пространством, сотворённым его волей и пропитанным его сутью. Едва Аудин переступил порог, узник мгновенно взвесил силы ученика: рыцарь всё ещё уступал ему в мощи и не мог даровать желанную гибель.

— До исполнения обета ещё далеко. Я пришёл за своими доспехами.

Сгусток света, лишённый глаз, медленно приподнял склонённую голову. Сияние оставалось всё таким же мягким и особенным. Центр светящейся массы всколыхнулся, передавая мысль вибрацией воздуха:

— Стало быть, в конечном счёте ты намерен ступить на ту же стезю, что и я…

— Нет, — твёрдо отозвался Аудин. — Это вовсе не так.

Обычный смертный был бы раздавлен давлением этого места. И посреди святилища, куда годами не ступала нога человека, неторопливо потёк их разговор.