Вопреки своей внешности, Барнас Хьюри умел «считать».

На поле боя он мог казаться пускающей слюни бешеной собакой, да и выглядел он именно так — как-никак, волчий зверолюд. Но внутри него будто вырастили десяток изворотливых змей.

Увидев перед собой двух вражеских бойцов уровня рыцаря, он мгновенно завершил расчёты.

«Победа за нами».

Почему?

Он уже примерно знал, сколько сил Науриллия отправила в Пен-Ханил. Даже если все они до единого были рыцарями, это уже не имело значения. Расклад был в его пользу.

Выяснить их численность было несложно.

Азпен отправил в горы отряд лунных эльфов, превратив их в живую приманку, и внимательно наблюдал за реакцией врага.

Если бы враг попался на удочку и всей толпой бросился за эльфами, Барнас решил бы, что у них мало рыцарей, а их командир — трус.

Но враг, словно прочитав намерения Азпена, разделил свои силы.

И то, что сюда пришли двое бойцов рыцарского уровня, служило тому прямым доказательством.

И всё же Барнасу предстояло драться сразу с двумя. Так откуда такая уверенность в победе?

Можно возразить: мол, пусть у тебя и есть полсотни закованных в сталь живых щитов, но в бою один на два ты всё равно в невыгодном положении, разве нет?

Так мог сказать лишь тот, кто видел только вершину айсберга.

Помимо военных манёвров Абнайера и Барнаса, Азпен использовал все возможные дипломатические каналы, включая дом Экинс, разбрасывая наживки и носясь как бешеные псы.

И всё это ради одной-единственной цели: сделать так, чтобы никто из Ордена Красного Плаща не смог явиться сюда.

«Думаете, все рыцари одинаковы?»

Те, кто видит лишь верхушку айсберга, считают, что рыцарь — он и есть рыцарь.

Чушь собачья.

Как и обычные солдаты не равны между собой, так и рыцари отличаются друг от друга.

Для простолюдинов они все могут казаться одинаковыми, но стоит подняться на их уровень, как разница в мастерстве становится очевидной. Именно поэтому фальшивые рыцари, созданные графом Мольсеном, никогда не смогли бы превзойти настоящих.

Скорость принятия решений, широта восприятия, способы распределения силы — всё это находится в совершенно разных плоскостях.

Именно поэтому для Барнаса было важно лишь одно: чтобы на поле боя не появился Сайпрес.

Ведь кроме него никто не смог бы его остановить.

Так что, откровенно говоря, Барнасу было абсолютно плевать, добавится к этой парочке ещё один придурок или нет.

Даже если бы перед ним встал ещё один боец такого же уровня, Барнас всё равно был бы уверен в своей победе.

Рыцарь рыцарю рознь.

Как бы там ни было, их пришло двое. И раз уж двое оказались здесь, несложно было догадаться, что происходит на остальных фронтах.

«Что ж, значит, доска расставлена так».

Три маршрута. Три поля боя. Именно такой расклад подготовили Абнайер и лично Барнас.

Зачем было делить фронт на три части?

Это был отдельный вопрос. Дело не только в желании рассредоточить врага — просто так войскам Азпена было удобнее сражаться.

«Рыцари не умеют драться в толпе».

Барнас знал это по собственному опыту.

Когда рыцари сражаются бок о бок, вместо синергии они лишь мешают друг другу.

Если бы враг давил их массой — другое дело, но здесь речь шла об элитном меньшинстве.

Так что, собрав их вместе, вы не удвоите их силу.

«Конечно, если бы они тренировались годами, сражаясь спина к спине, это был бы другой разговор».

Например, если бы это были рыцари-близнецы.

В остальном же всё будет одинаково.

Разве станут эти ублюдки, чьи амбиции и таланты вознесли их до небес, тратить время на отработку каких-то там командных приёмов?

Взять хотя бы того чокнутого поэта у него в подчинении, который на полном серьёзе заявляет, что его цель — превзойти Барнаса за десять лет.

Плохо ли это? Нет.

Барнас считал свой подход единственно верным.

Он намеренно стравливал тех, кто имел потенциал стать рыцарем, заставляя их конкурировать.

Это безостановочно подстёгивало их жажду к самосовершенствованию.

А на вершине этой пирамиды непоколебимой скалой возвышался он сам. Именно так Барнас воспитывал своих учеников и подчинённых.

Учитывая всё это, рассредоточение сил было им только на руку.

Тем более, что, следуя плану Абнайера, они привели с собой солдат, чьей единственной задачей было измотать врага.

Они отказались от полномасштабной войны и бросили все силы сюда.

А как же другие фронты? Там всё будет в порядке.

«Этот ублюдок точно не проиграет».

Среди его подчинённых был один, чьим коньком были дуэли один на один. Если не считать самого Барнаса, это был самый надёжный клинок Азпена.

Мозг Барнаса продолжал непрерывно просчитывать варианты.

А что, если враг бросит один из трёх фронтов и сбежит, нарушив их планы?

«Ох, молю, пусть так и будет».

С самого начала всё было задумано так, чтобы прорыв хотя бы на одном из трёх направлений обеспечил им выход в тыл противника и победу в войне.

Пусть враги собираются в кучу. Пусть становятся одной большой мишенью.

Даже если это произойдёт не здесь.

В любом случае, враг не упустит ни одного из трёх маршрутов. Барнас на их месте поступил бы так же.

Упустишь один — откроешь тыл. Да, они договорились не устраивать полномасштабную резню, но если тыл окажется под ударом, правила игры изменятся.

«Вряд ли их стратег настолько наивен, чтобы верить нам на слово, верно?»

Итак, один фронт взял на себя он.

Второй — тот самый заносчивый поэт-выскочка и новичок.

Третий фронт достался рыцарю, чья мощь была скована клятвой, что делало его немного ущербным, но в дуэли один на один даже сам Барнас не гарантировал бы себе лёгкую победу. К тому же, с ним была генерал-фрогг.

Именно третий фронт обещал стать самым проблемным для врага.

Эта фрогг принадлежала к числу редких талантов, умевших сражаться в слаженной связке с рыцарем.

— Воистину, это будет забавно, — пробормотал Барнас за мгновение до того, как скрестить клинки.

***

— Враг наверняка выставит рыцарей. По моим подсчётам — до пяти человек. Уместно ли быть жадным в такой бойне? И даже если нам повезёт и наши силы окажутся равны, как вы собираетесь справляться с непредвиденными переменными, которые не перекрыть одним лишь количеством?

Крайс вещал громко и уверенно.

Это было сказано как раз перед тем, как Энкрид озвучил своё желание «побыть жадным». И к словам Крайса стоило прислушаться.

Ведь он описывал самый наихудший вариант развития событий.

Особенно его голос набирал силу, когда он говорил о цифрах.

Суть была в следующем:

Можно ли измерить силу рыцаря числами?

Если принять силу рыцаря за десять, значит ли это, что все они выдают ровно десятку?

Конечно, будь ты хоть гигант, хоть человек — у тебя две руки и две ноги, и физические пределы существуют. Но рыцари не равны между собой.

Оара была потрясающим, прекрасным рыцарем, но сильнейшим в Науриллии считался Сайпрес. Рыцарь рыцарю рознь.

Это понимал Крайс. И Энкрид это тоже прекрасно знал.

Но если Крайс постиг это своим проницательным умом, то Энкрид — на собственной шкуре.

Через спарринги с Ремом и Рагной. Наблюдая за Синар, сражаясь с Королём Востока и монстрами в лесах. Преодолевая собственные пределы в схватках с фантомом Акера.

Поэтому никто не мог гарантировать победу ни в одном бою.

Обычно так и бывает.

— Вот как.

И всё же, Энкрид ответил лишь этими двумя словами. Даже зная всё это на собственном опыте.

Именно поэтому Крайсу было до одури страшно.

Абнайер был уверен, что нынешний расклад — это результат их взаимной, джентльменской договорённости.

Но он ошибался.

Всю эту доску расчертил Крайс. Он сузил все возможные пути до одной-единственной тропы и позволил врагу думать, что они сами её выбрали.

Мы проложили вам дорогу, а теперь встретимся на узком мосту, как заклятые враги.

«Ах, вы ведь в курсе? Сюда пойдёт только элита. Сколько там у вас рыцарей? Трое? Ну так приводите троих. А нам тут тяжеловато, так что мы, пожалуй, будем отбиваться толпой».

Если бы Крайс сказал это вслух...

«Хорошо. Договорились».

«Там и встретимся».

Примерно так лаконично и ответил бы Абнайер.

Зачем Крайс всё это устроил? Да потому что только так враг мог делать то, что ему вздумается, находясь под контролем.

Говорят, истинный мудрец, не сходя с места, может предвидеть то, что произойдёт на другом конце континента.

Крайс не считал себя мудрецом и не пытался предсказывать судьбы мира.

— Честно говоря, какой мне с этого прок? — наверняка сказал бы он.

Что там происходит на другом конце континента — дело десятое. Но зато Крайс мог предсказать, как будут развиваться события на созданной им доске.

— Мы тоже должны быть готовы пожертвовать войсками.

Разве есть у вражеского стратега хоть капля чести, чтобы соблюдать негласные договорённости?

Можно ли это вообще назвать договором?

Проблема не в том, что у них не было свидетелей, а в том, что это была сделка на уровне «кто кого переглядит».

Её можно было нарушить в любой момент без зазрения совести.

Поэтому Крайс считал, что они обязаны пойти на жертвы, но...

— Отклоняется.

Его предложение было отвергнуто. И когда он посмотрел в глаза командира в тот момент, стало ясно: никакие уговоры не помогут.

«Враг вряд ли будет играть честно. Они точно выкинут какой-нибудь фокус».

Но он был обязан следовать указаниям своего жадного командира. Спорить было бесполезно, вопрос закрыт.

Однако тот факт, что именно он расставил фигуры на доске, никуда не делся. И поэтому сердце Крайса болезненно сжималось от тревоги с периодичностью в десять вздохов.

Что, если всё пойдёт наперекосяк и они все погибнут?

«Я же так до старости не доживу».

Если Крайс расчертил доску, то Энкрид был главной фигурой.

И хотя финальное решение принимал Энкрид, изначальная суть плана не изменилась.

И Абнайер это тоже понимал.

Два стратега наблюдали за ходом битвы с совершенно разных позиций и с абсолютно разным настроем.

Один — снедаемый паранойей.

Другой — с непоколебимой верой в победу.

Никто не знал, какими фигурами они пожертвовали — пешками, конями или слонами.

Только исход битвы мог рассудить, кто из них выбрал правильный путь.

***

Пока Барнас проводил свои расчёты, а Крайс тряс ногой от нервного напряжения, на другом фронте встретились те, кому было суждено встретиться.

— И почему люди так ненавидят друг друга?

Рем услышал, как ублюдок, преградивший ему путь, начал изрекать эти философские бредни. Варвар покрутил головой, осматриваясь.

А здесь было людно. Сквозь густые заросли просачивалась мрачная жажда крови, покалывая кожу.

Ну, как сказать — «мрачная». Так, комариные укусы. Не тянуло даже на лёгкую царапину.

«Разъярённая Аюль и то страшнее», — подумал Рем.

Дорогу ему преградил рыцарь Азпена. Парень с пепельными волосами, напоминающий хищника, стоял с опущенными глазами и продолжал нести свой бред.

Взгляд, полный вселенской скорби, и глубокий, спокойный баритон. По крайней мере, он очень старался выглядеть именно так.

Его взгляд был устремлён куда-то в небо, а подбородок вздёрнут под идеальным углом.

Рем гадал: куда, чёрт возьми, пялится этот придурок?

Глаза не слепит?

— Вероятно, это испытание, ниспосланное нам миром. И наш долг — преодолеть его.

Рем положил руку на топорище и перенёс вес на одну ногу. Хотелось зевнуть, но спать он не хотел. После напутствия Энкрида он бежал сюда сломя голову, а встретил вот это недоразумение. Сторонний наблюдатель бы решил, что ни один из них вообще не собирается драться.

— А те, что по кустам шкерятся, — это кто? — не меняя позы, спросил Рем.

— «Болото Монтерры».

Ответ пришёл сзади. Путь Рему преграждали двое. Тот, что стоял позади болтуна, обладал глазами, красными, как рубины.

Это были не человеческие глаза. Узкие вертикальные зрачки придавали ему сходство с хищным зверем. От него исходила дикая, животная ярость, подкрепляемая жутким цветом глаз.

А ещё от него несло шаманизмом.

Рем давно подозревал, что в Азпене завёлся какой-то ублюдок, играющийся с шаманскими техниками, и теперь окончательно убедился в этом.

Судя по структуре магии, её корни не уходили на Запад. Это была искажённая ветвь развития.

С того самого момента, как они применили Туман Смерти, Рему всё это казалось подозрительным, и вот теперь перед ним стоял плод этих экспериментов.

Что за мразь стояла за этими опытами?

Рем почесал затылок большим пальцем правой руки, задумавшись.

«Нестареющий Безумец сдох».

Этот старый хрен был хорош в драке, но исследования шаманизма не были его коньком.

И всё же он мечтал о заклинании бессмертия — какой же это был абсурд.

Значит, то, что он чувствует от этого красноглазого ублюдка, — не наследие какого-нибудь идиота, пытавшегося изучать шаманизм обходными путями.

Тогда что это?

За те несколько секунд, пока стоявший впереди поэт изрыгал свою чушь, Рему хватило одного взгляда, чтобы примерно понять, в чём дело.

«Нисхождение?»

Использование собственного тела в качестве сосуда для шаманской силы. Техника, похожая на ту, что использует он сам, но что будет, если применить её без врождённого таланта?

Это не просто сократит срок жизни. Это будет пытка, каждый раз отзывающаяся в костях адской болью.

И это в лучшем случае. Если, конечно, повезёт.

Или, может, они придумали какой-то предохранитель?

Аура, исходящая от него, была на удивление стабильной. Значит, это не какая-то сырая, нестабильная техника.

Они научились контролировать побочные эффекты.

Глядя на это, Рем даже почувствовал лёгкое любопытство. Откуда взялась эта техника?

Его интерес к шаманизму тоже был весьма велик.

«В любом случае, это выглядит поэлегантнее, чем у того придурка Мольсена».

По крайней мере, это лучше, чем клепать химер, пытаясь создать рыцарей.

На этом анализ вражеских сил завершился.

Впереди — рыцарь, мнящий себя поэтом и лающий на ветер.

Позади — красноглазый ублюдок, достигший уровня рыцаря через шаманизм.

«Ну и ещё около сотни букашек».

Вокруг них смыкалось кольцо ассасинов из «Болота Монтерры».

Если «Кинжал Георга» был гильдией с репутацией на весь континент, то «Болото» действовало исключительно на территории Азпена.

Они с самого начала пользовались тайной поддержкой короля и аристократии, будучи, по сути, их бастардами.

Не просто вольная гильдия убийц, но и не официальная государственная структура.

Но, как это часто бывает, когда отцу становится выгодно, он признает бастарда. Сейчас они были официально включены в состав армии королевства.

Все как один — вооружены отравленными кинжалами, дротиками, ядовитым песком, сетями и гарпунами на верёвках. И все сверлили Рема ненавидящими взглядами.

Они пялились так интенсивно, что это чувствовалось кожей.

Даже не видя их, Рем ощущал это.

Убийцы тоже люди, они не лишены эмоций, и их напряжение буквально накаляло воздух.

Впрочем, Рему, который всегда делал то, что хотел, было глубоко плевать на температуру воздуха.

— Мне грустно и больно, — продолжал вещать стоящий перед ним ублюдок. Он явно был в восторге от себя. — Осознавать, что мне придётся оборвать жизнь того, кто столь щедро одарён богами таланта.

Этот тип был уверен в своей победе, смотрел на Рема свысока и при этом нёс какую-то откровенную, как будто обкурился, пургу.

Он погрузился в свой собственный мир и, упиваясь собой, изрыгал слова, что изрядно раздражало.

А если Рема что-то раздражало, он не лез за словом в карман.

— Ты что, жрал за одним столом с гулями? Дерьма объелся, раз несёшь такую чушь?

Закалённый в перепалках с Энкридом, Рем выплюнул свой фирменный яд.