Есть довольно длинное послесловие.

Хотя, если подумать, весь мой рассказ сам по себе одно огромное послесловие.

Честно говоря, изначально я собирался назвать эти воспоминания чем-нибудь вроде «Послесловие регрессора».

— А? Дядь, ты с ума сошёл?

Если бы не вмешалась О Токсо — отаку веб-новелл, — наверное, так и сделал бы.

— Почему? Нормальное название.

— Какое нормальное? С таким названием сейчас даже завсегдатаев, которые круглосуточно сидят в разделе сериализации SG.net, не заманишь.

— Хм… Тогда «Однодневное кафе бесконечного регрессора»?

— Что?

О Токсо посмотрела так, будто услышала нечто непереносимое.

— Что ты сейчас сказал?

— Я же люблю варить кофе. Каждый раз, когда хожу к телу старика Шо, делаю себе кофе с молоком. Вот и подумал использовать слово «кафе»…

— Ты реально спятил? Совсем уже поехал?

В словах О Токсо чувствовалась искренность.

Я знал, что искренность отаку не гарантирует истины.

Но, удивительным образом, на этот раз чувствовалась ещё и сама истина.

Хм.

Неужели всё настолько плохо?

— «Как бесконечно регрессировать и постоянно терпеть поражение»?

— Ваше превосходительство.

— «Я регрессор».

— Ваше превосходительство.

— «Регрессор отказался от спасения».

— Бред.

— «Эпилог регрессора».

— Отстань!

— «Роман о государствах регрессии».

— Да господи! Дядь! Хватит!

— …

Почему?

Это и есть разница поколений?

Нет.

Быть такого не может.

За тысячи лет я накопил художественную чувствительность, давно превзошедшую обычный человеческий уровень.

Я уже дошёл до ступени, где мог встретить Леонардо да Винчи, Микеланджело и Гёте словами: «О, давно не виделись».

Двадцать минут я вываливал все придуманные названия.

О Токсо зарубила каждое на входе.

Даже человеку с личностным уровнем Гаутамы Сиддхартхи такое самоуправство показалось бы чрезмерным.

В сердцах я сказал:

— Раз ты такая умная, придумай сама.

— Отлично! Но что бы я ни придумал, ты вообще не вмешиваешься! Потом, очень потом, когда прочитаю всё, что ты написал, оценю целиком и дам название!

— Ладно. Посмотрим, на что ты способна.

— По рукам!

— По рукам.

Теперь понимаю: нельзя было заключать настолько глупое пари.

С какой стати я доверил название О Токсо?

Шапка за пятьдесят тысяч вон?

Рваные джинсы?

Жвачка, из которой она ни разу в жизни не смогла надуть пузырь?

Я бы с большей охотой доверился патриотизму Чон Сангука.

В итоге я до сих пор не знаю, какое название получил мой рассказ.

Поэтому и называю его просто «историями».

Какая ирония.

Не иметь права назвать отца отцом… Нет.

Тут даже хуже: я вообще не знаю имени.

Скорее подойдёт Эдип, который не сумел узнать собственного отца.

Не знаю, как это выглядит с вашей стороны.

Но если вы видите не только текст, а ещё и заголовок, пожалуйста, помните хотя бы одно:

его придумал не я, Гробовщик.

Но вернёмся.

К послесловию о Кукловоде, Ли Хаюль.

Чон Сангук умер.

Умер бывший мэр Пусана.

Умер действующий премьер-министр Второго Временного правительства Республики Корея.

Умер председатель корейской ассоциации Фукуоки.

Умер представитель «Пусана».

Ни одно определение не было точным.

Он умер не из-за этих ролей.

Если в свидетельстве о смерти хочется точности, самый подходящий гроб для этой смерти выглядел бы так:

«Умер биологический отец Ли Хаюль».

Я не был сторонником фрейдистского психоанализа.

Но любил пользоваться терминами, которые он оставил человечеству.

Ребёнок убил отца.

Однако Ли Хаюль не была Электрой.

И не Эдипом.

Смерть родителей для ребёнка вообще правильнее называть не эпилогом, а прологом.

Жестоко.

И теперь я собирался сделать нечто жестокое.

— Ли Хаюль.

— Да.

Ответила она через губы домработницы, а не через уже перерезанное горло Чон Сангука.

— Не делай этого.

Ли Хаюль наклонила голову.

— Что? Этот человек уже умер. Ты опоздал. Остановить нельзя.

— Я не про Чон Сангука. Я говорю: не убивай себя.

— …

Ли Хаюль замерла.

Красные круги в глазах будто стали больше.

Разговор был не нужен.

У Ли Хаюль всё дыхание само превращалось в язык.

Она растерялась.

— Откуда?

— Если убила родителя — значит, убила. Почему обязательно следовать за ним? У тебя есть талант. Талант убивать людей и талант спасать людей — один и тот же. Если уже решила обратить клинок на себя, лучше поверни его и режь аномалии.

— …

— Этому миру нужны пробуждённые. На кону само существование человечества. Корейцы, японцы — сейчас без разницы. Умер здесь Чон Сангук или нет, всё равно все, кого ты знала, погибнут от аномалий.

— …

— Помоги нам. А я помогу тебе сделать это.

Тишина.

Половина тишины исходила из открытого рта Чон Сангука, лежащего на бетонном полу.

Мне даже показалось, будто все куклы, набившиеся в подвал, смотрят на меня.

— Если я пойду за тобой?

— …

— Можно остановить? Конец мира.

— Нет. Гарантировать не могу.

— Как ты сказал, тебя зовут? Прости.

— Гробовщик.

— Гробовщик.

Хотя я представлялся уже несколько раз, только теперь её мозг по-настоящему зафиксировал моё прозвище.

До этого ей и не нужно было.

Человек, который собирался умереть, не обязан запоминать новые знакомства.

Ли Хаюль пробормотала:

— Охота на Десятинога. Товарищ Мастера Меча.

— Да.

— Парень Тан Сорин.

— Это фейковая новость.

— Правда? По радио каждый день.

— Фейковая. Поклянусь чем угодно. Только не патриотизмом Чон Сангука.

— …

Снова тишина.

Ли Хаюль подняла указательный палец.

— Условие.

— Говори. Постараюсь выполнить.

— Не люблю. Ложь.

— Звучит как просьба просто не вести себя как твой отец. Это я точно могу обещать. Я, если что, убеждённый холостяк.

— ?..

— Детей заводить не собираюсь. Значит, ничьим отцом не стану. Идеальное техническое решение твоего условия.

— …

Ли Хаюль слегка улыбнулась.

Без звука.

Такое выражение я видел впервые.

— Пойду. С тобой.

После девятнадцатого цикла Ли Хаюль довольно часто становилась моей подчинённой.

Даже после того как старик Шо ушёл в «отпуск» и Академия «Фрайхайт» фактически закрылась, её судьба почти не изменилась.

На передовой.

В тылу.

От аномалий.

Ли Хаюль много раз погибала жестоко.

Единственное, что я мог ей обещать, — сам погибнуть чуть раньше.

И чуть более жестоко.

Но многое всё же изменилось.

— О. Хаюль.

— …

— Кофе хочешь? Ты ведь кон-панну любишь?

— …

— Хорошо. Подожди немного.

Во-первых, я выучил язык жестов.

Теперь Ли Хаюль не обязательно было каждый раз управлять куклой, чтобы я мгновенно понимал её.

Она проснулась на диване в нашем логове и беззвучно зевнула.

Потом потянулась.

Осмотрелась.

Её сонный взгляд нашёл домработницу.

Щёлк.

Ли Хаюль слегка щёлкнула пальцами.

Кукла ожила.

— Где коляска?

— Ты же вчера отдала её главе мастерской Но Дохе.

— А.

— Сегодня придётся немного потерпеть неудобства.

— Хорошо.

Вообще сначала я хотел поселить её у Святой.

Обе почти без выражения.

Обе затворницы.

Обе относятся к поддержке.

Кажется, похожи, правда?

Но после короткой попытки совместной жизни в двадцатом цикле Святая потребовала вернуть товар.

— У нас совершенно разные характеры.

— Что?

— Госпожа Ли Хаюль… Если говорить максимально понятно, экстраверт.

— Что?

— Совсем другой тип человека. Господин Гробовщик, пожалуйста, больше не пытайтесь решать: «Обе тыловые, обе мало выражают эмоции — наверняка будут как сёстры». Два моих аквариума разбиты.

— …

— Я люблю жить одна.

Похоже, между ними случился MBTI-конфликт, причин которого я не мог понять.

Что поделать?

Как и Сим Арён, Ли Хаюль стала постоянным участником моей гильдии.

Как пробуждённая она безусловно тянула на класс A.

И главное — её талант, как показал кукольный дом, был идеально приспособлен для создания укреплённых баз.

Благодаря Хаюль я тоже смог построить практически неприступное логово.

Но об этом — в другой истории.

Примерно с пятьдесят четвёртого цикла в повседневности Ли Хаюль произошёл небольшой перелом.

Пятьдесят четвёртый цикл — тот самый знаменательный, когда я привлёк Но Доху в качестве главы Дорожного корпуса.

Иными словами, именно тогда мы с Но Дохой начали всерьёз работать вместе.

— Глава мастерской Но Доха. Давно не виделись. Эта девушка с каштановыми волосами недавно вернулась из Японии. Нельзя ли сделать ей протезы?

— Простите, а вы вообще кто?..

— …

— Шучу, пробуждённый Гробовщик. Просто каждый раз, когда вижу вашу физиономию, пугаюсь. По возможности не появляйтесь у меня в поле зрения без поворотника…

— …

— И ещё. Что, если кореец вернулся из-за границы, очередь в больницу автоматически сокращается? Моя мастерская завалена работой…

— А.

— Запишу вас. Приходите через месяц. Сегодня мне ещё местных дедов обслуживать. И почему в этом чёртовом Пусане дороги настолько кривые…

Да.

На самом деле с Но Дохой мы не были особенно близки в личном смысле.

У Но Дохи вообще не существовало людей, с которыми она поддерживала эмоционально близкие отношения.

Мне ещё повезло получить запись через месяц.

Другому пробуждённому пришлось бы ждать минимум три.

Через месяц Но Доха осмотрела Ли Хаюль.

— Ноги разрушены так аккуратно, что даже впечатляет. Хм. Не просто физически оторваны — сверху лежат сразу три проклятия. Невозможность лечения, постоянный яд и галлюцинации. Очень тщательно. Если вопрос не слишком личный, где вы так пожертвовали обеими ногами?..

— Их никогда не было.

Ответила домработница.

Даже с таким странным способом разговора Но Доха не дёрнула ни одной бровью.

— Хм. Тогда проклятия появились отдельно. Слышала, в Японии такое бывает. Фантомная боль приходит хотя бы раз в три дня?

— Да. Откуда знаешь?

— Есть способы узнать. Жёстко. Довольно жестоко. Хм…

Говоря это, Но Доха без остановки измеряла тело Ли Хаюль рулеткой.

Самое необычное — она измеряла даже длину ног, которых у Ли Хаюль не было.

— ?..

По лицу Хаюль читалось: она не понимает, издеваются сейчас над ней или нет.

Но у Но Дохи не было ни малейшего намерения унижать пациента.

Вообще Но Доха отличалась отвратительным характером и при любом удобном случае издевалась над собеседником.

Но за всю мою жизнь регрессора я ни разу не видел, чтобы она издевалась над пациентом.

— Попробуйте представить, будто двигаете ногами, и немного качните телом…

— Хорошо.

— Отлично. Очень хорошо. Теперь будто шагаете на месте. А можете слегка подпрыгнуть? Достаточно просто приподнять бёдра. Хм. Хорошо получается…

Казалось, Но Доха действительно видит ноги Ли Хаюль.

Не только мышцы.

Скелет.

Суставы.

Нервы.

Наверное, всё это входило в её «зрение».

Способность Но Дохи — наблюдать утраченные части тела другого человека и создавать им замену.

Поразительная сила.

Но отдельного названия у неё не было.

Так хотела сама Но Доха.

Она вообще отказалась даже от собственного прозвища.

«Какой смысл мелкому чиновнику раскручивать своё имя».

Такова была её философия.

И именно этого человека я вытащил наружу и поставил во главе Дорожного корпуса.

Так или иначе, способность Но Дохи обычно просто называли [Изготовление протезов].

Хотя [Восстановление утраченного] звучало бы куда эффектнее.

— Да. Измерения закончены…

Но Доха быстро исписала блокнот сложными цифрами.

— Обычно изготовление протеза занимает неделю-две. Этот долговязый рядом — ваш опекун, госпожа Ли Хаюль?..

— Да.

— Материал предпочитаете дерево или металл?

— В чём разница?

— Дерево приходится чаще менять. Значит, придётся регулярно возвращаться к нам. Металл служит дольше, но при ходьбе может скрипеть. И ржавеет. Некоторых пациентов это сильно раздражает.

— …

— Если принесёте другой материал, могу сделать и из него. Но протез — вещь на всю жизнь. Найдёте хороший материал позже — тогда и подумаете. Не надо прямо сейчас сходить с ума в поисках чего-нибудь редкого.

Ли Хаюль задумалась.

Чувствовалось, что решает эксперт по куклам.

— Тогда металл.

— Заводные механизмы не раздражают?..

— Нет.

— Тиканье часов не сводит с ума? Не возникает чувство, будто волосы встают дыбом и часы немедленно надо разбить?..

— Нет.

— Предпочитаете скрытность? Приходится выполнять задания по убийству людей?..

— Нет.

— Хорошо. Постараюсь закончить как можно быстрее, но иногда требуется больше пятнадцати дней. Когда всё будет готово, отправлю человека в ваше жильё.

Сказала она пятнадцать дней.

Но не прошло и пяти, как нас снова вызвали.

Бывают люди, которые, называя срок, верят в собственный оптимизм.

И бывают те, кто себе не доверяет.

У Но Дохи уровень недоверия к себе был минимум двукратным.

— Вот протезы госпожи Ли Хаюль…

— …

Но Доха с усталым лицом передала длинную коробку.

Простая деревянная, без украшений.

Но чистая и аккуратная.

В углу резцом было выгравировано: «Ли Хаюль, xxxx год, xx месяц, xx день».

Дата, разумеется, менялась от цикла к циклу.

Но Доха всегда упаковывала готовую вещь в коробку и только потом передавала пациенту.

Теперь, думаю, понятно, почему даже самые буйные пробуждённые не смели к ней приставать.

Если кто-то тронет такого человека, желающих лично собрать карательный отряд с дубинами найдётся очень много.

— Вы у нас впервые. Хотите примерить здесь? Если где-то не подходит, сразу исправлю…

— Да. Пожалуйста.

— Тогда пробуждённый Гробовщик, отвернитесь…

Я послушался мастера.

За спиной тихо зазвучало:

Щёлк.

Скрип.

Кир-р.

Между металлическими звуками слышались объяснения Но Дохи:

«Вот это делается так».

«Если не выходит, не злитесь. Спокойно попробуйте ещё раз».

И наконец:

— Готово…

Я повернулся.

— Попробуйте встать…

— …

Ли Хаюль пошевелилась в коляске.

Даже во время возвращения из Японии она следила за настройками коляски до мелочей:

за углом подушки.

За тем, насколько она продавлена.

За каждой мелочью.

Теперь девушка выглядела как человек, который неожиданно должен съехать из комнаты, где собирался жить всю жизнь.

Много тревоги.

Немного надежды.

— …!

Беззвучный звук.

Не поймёшь, был это боевой клич, сигнал к старту или внушение самой себе.

Ли Хаюль встала на две ноги.

Впервые после младенчества.

— …

— Как ощущения? Болит? Колет нервы? Мышцы тянет, ломит?..

— Нет.

В слове «нет» механический оттенок домработницы прозвучал особенно сильно.

— Как? Этого. Совсем. Нет.

— Хм.

Но Доха постучала флажком по «ноге» Ли Хаюль.

Металлическая машина ответила звоном.

Но материал не имел значения.

— Чувствуется как настоящая нога, да?..

— Да. Пальцы двигаются. Чувствую. По-настоящему. Иду. Мои ноги идут.

— Да. Настоящие. Здесь я поставила заводной механизм. С инженерной точки зрения пользы от него ноль. Просто красиво. Чем быстрее вы бежите, тем быстрее вращается стрелка маленьких часов. Это тоже чисто для красоты, практической пользы никакой. Вот голосовые связки я бы тоже хотела вам сделать, но с ними всё никак не выходит. Так что… Нравится?..

— Да.

Ли Хаюль заплакала.

Вытерла глаза тыльной стороной ладони.

Слёзы снова и снова перекрывали ей рот.

Но она умела свободно говорить чужим ртом.

— Спасибо.

— Хм.

Но Доха едва заметно улыбнулась.

— Тогда хорошо…

Кому-то такая улыбка могла бы показаться мрачной или хитрой.

Но я без колебаний называл её доброй.

Человек был счастлив уже от того, что возвращал пациентам утраченные части тела.

Самым большим желанием Но Дохи в жизни было проложить прямую однополосную дорогу от дома самого малоподвижного пожилого пациента до своей мастерской.

И всё-таки я вытащил её в шумный мир и навязал должность главы Дорожного корпуса.

За это где-то внутри мне всегда немного стыдно.

— Спасибо.

Ли Хаюль повернулась ко мне.

— Спасибо, оппа.

После этого Ли Хаюль всё равно часто ездила на инвалидной коляске.

Она слишком привыкла управлять нитями.

И ей нравилось ощущение, когда домработница толкает кресло сзади.

Но я видел другое.

— …

Однажды летом.

В ночь, когда метеоритный дождь лился по небу как настоящий дождь.

Ли Хаюль поднялась из коляски на две ноги и протянула руку к звёздам.

С тем самым рассеянным золотым взглядом, по которому совершенно невозможно понять мысли.

Она смотрела на звезду, сияющую так же золотисто, как её глаза.

Маленькая мерцающая звезда.

В конечном счёте каждый человек рождается, принимая в сердце и плоть нечто, что изначально принадлежало не ему.

Все мы рождаемся куклами.

Но Ли Хаюль — Кукловод — сколько бы сотен и тысяч раз ни встречала смерть, всякий раз умирала человеком.

Под колыбельную звёздного света.

Конец «Манипулятора».